Когда они подошли к дому Мимико на улице Катип-заде, где-то вдалеке раздалось несколько выстрелов из винтовки. Заходя в сад, оба мужчины думали об одном и том же – отчего стеснялись взглянуть друг другу в глаза. Если звуки выстрелов доносятся издалека, значит, стреляют в чужую семью, а не в твою. Слава богу.
Адриана, Панайота и другие дети, сидя за столом под шелковицей, ели оливки и морского петуха. Босоногая деревенская ребятня всего за неделю привыкла к новому дому – один из них даже забрался на колени к Адриане. В свете лампы, свисающей с ветки шелковицы, Мимико заметил, что глаза дочери покраснели от слез. Рядом с Адрианой сидела Тасула, напротив – близняшки, и на коленях у Софии – четырехлетняя Ирини.
В лицах сыновей не было ни кровинки. Значит, молва о том, что греческих мужчин возьмут как военнопленных, дошла и до них. Для турок теперь они все стали предателями родины. Якобы все они взяли в руки оружие и пошли против своей страны. «А ведь мои сыновья и на войне-то не были, и оружия-то в жизни в руках не держали, – горестно подумал Мимико. – Дай бог, чтобы все это оказалось лишь слухами».
Самому младшему в то лето исполнилось пятнадцать. Самому старшему, Аристо, был двадцать один год. На прошлую Пасху его помолвили с одной девушкой из района Святого Вуколоса. Было еще время для новых мечтаний. Должно было быть. Вон даже в европейских газетах писали, что угрозы больше нет. И предупреждали народ, чтобы больше не велся на уловки фигляров-политиков. «Ни в коем разе, – подумал про себя Мимико. – Никакого больше доверия чужакам. Глянь, все уехали, а мы, оставшиеся на родине, теперь ее предатели».
Он пытался не думать про митрополита. А не то заплакал бы навзрыд при детях. Несмотря на уговоры европейцев, Хризостом не сбежал, а остался в Измире, чтобы защитить прихожан. Руки Софии, нарезавшей дыню, дрожали.
– Я утром снова приду, – сказала Панайота, обнимая подругу. И, с волнением посмотрев на отца, спросила: – Мне ведь можно прийти, да, папа? Ты проводишь меня?
Акис кивнул. Он и сам был рад, что Панайоте с Катиной в эти страшные, горестные дни было к кому пойти. Уж пусть лучше сидят с подругами, среди людей, чем одни-одинешеньки дома.
Они завернули на площадь. У пожилой тетушки Рози, жившей рядом с кофейней, собралось множество женщин, пришедших помочь старушке. Среди них в тот вечер была и Катина. Все втроем они пошли домой. А дома Катина с Панайотой накрыли на стол, нарезали хлеб и, макая его в фасоль, оставшуюся с обеда, поужинали. Ни у кого из них не было ни аппетита, ни желания разговаривать.
– Я видела красное облако над вокзалом Басмане, – сказала Катина, не отрывая взгляда от кружев, свисающих с края дивана у эркера.
– И я видела это облако, тетя София еще пожаловалась, что на белье откуда-то сажа.
Мать с дочерью посмотрели на Акиса, ожидая услышать от него, что это за красное облако и откуда взялась эта сажа. Глядя на бледное, худенькое личико дочери, Акис вспомнил слова Мимико. Так значит, деревенские прячут дочерей на кладбище? Надо поговорить об этом с Катиной, перед тем как лечь спать. А вдруг он только напугает ее понапрасну?
Заняться было нечем, поэтому легли пораньше. В надежде, что сон ослабит страх, тисками сжимавший их сердца.
Первым загорелся дом повитухи Мелине на улице Неврес. К счастью, когда пламя ворвалось в выбитую разъяренными солдатами дверь и жадно набросилось на деревянные ступеньки, в доме никого не было. Следом один за другим запламенели дома на улочках возле церкви Святого Стефана, как будто огоньки в гирляндах. И вот уже пожар объял всю округу. Люди, прятавшиеся на чердаках, в погребах и подвалах, с криками хлынули, словно крысы с тонущего корабля, на улицы. Кому-то прямо там и перерезали глотку. Кто-то сумел затесаться среди колонн европейцев, идущих к набережной под охраной иностранных морских офицеров, но и из них дошли не все.
Авинаш, прилегший отдохнуть на диванчике на отведенном специально для разведчиков этаже британского консульства, открыл глаза. Под раздававшийся с набережной гул огромной толпы заснуть было решительно невозможно, но все же, видимо, он на пару минут задремал. Авинаш прислушался и принюхался, пытаясь понять, что происходит там, за закрытыми ставнями. Кто-то кричал: «Пожар!» Он подошел к окну и приоткрыл один ставень. Гул толпы сделался еще громче. Ветер сменил направление: теперь он с силой дул с холмов в сторону моря. Если пожар начался в верхних районах, то не пройдет и четверти часа, как огонь обрушится на сотни тысяч людей на набережной. Подняв голову, Авинаш увидел, что работники консульства наблюдают за пламенем, охватившим крышу соседнего здания.
Под окном бежала девушка, за ней, не поспевая, следовали ее родные. Обернувшись, она крикнула им: «Мы все умрем! Они сожгут нас заживо!»