Авинаш выскочил на улицу. Протискиваясь сквозь кричащих и плачущих людей, штурмующих кованые ворота консульства, он выбрался на улицу Ингилиз-Искелеси. Мужчины, женщины и дети с ужасом смотрели на холмы, кто-то пытался сбежать, но на обоих концах набережной стояли отряды турецких кавалеристов, никого не выпускавших. Авинаш снова повернул к консульству и, не замедляя шаг, промчался по улице Сары, затем – по улице Демир, обогнул Итальянский женский лицей, где в саду толпились люди с распахнутыми от ужаса глазами, и направился вверх, к проспекту Фасула.
Аптека Якуми стояла разграбленная. При виде вдребезги разбитых витрин Авинаш резко остановился, словно ему в бок воткнули нож. Дверь разнесли в щепки, внутри никого не было. Кругом валялись пузырьки, трубки, иглы и целебные порошки. Авинаш подумал было прихватить с собой пузырек розового масла, но у него не было на это времени, да и его тонкий нюх подсказывал, что ни один из этих пузырьков, которые старик-аптекарь берег как зеницу ока, не уцелел. Глубоко вздохнув, он побежал дальше.
Огонь, словно бурная река, шумно тек в сторону моря. Авинашу почудился вдалеке звон церковного колокола, а следом что-то со страшным грохотом упало. Ветер изо всех сил гнал пламя с холмов – ближе к морю и греческим и европейским кварталам. На проспекте Фасула витрины магазинов, где продавались самые лучшие товары, были разбиты, а сами магазины разграблены. На усеянной осколками мостовой лежали рулоны ткани, ковры, камни, игрушки, платья и книги – все замаранные кровью. Очевидно, мародеры просто оставили их как бесполезный мусор. Авинаш продолжил бежать, не глядя вокруг, не думая ни о чем и ничего не чувствуя.
Гул на набережной нарастал, словно соревнуясь с гулом пожара.
Авинаш весь вспотел. Город в один миг превратился в огромную печь. Пустынные, безлюдные улицы, где за закрытыми ставнями прятались горожане, перемежались церковными и школьными двориками, заполненными беженцами. Авинаш бежал, стараясь дышать ровно, как вдруг путь ему преградил поток растерянных людей, не знавших, куда им податься. Пока он продирался сквозь них, драгоценное время утекало.
Юноши, тащившие на спинах бабушек; девушки, крепко державшие под мышкой роскошные кожаные чемоданы; женщины в одних тонких ночных рубашках, но зато в шляпах с перьями и в обнимку со швейными машинками – не оборванцы из деревень, бежавшие в Смирну, чтобы спасти свою жизнь, а горожане, выскочившие из объятых пожаром домов. Люди выносили из домов все, что могли, – на улицах лежали груды табуретов, столов, мандолин, кофемолок, сит, кастрюль, сковородок и бог весть еще чего.
Когда Авинаш добрался наконец до улицы Васили, он весь взмок, точно искупался в море. Эдит он нашел в саду. Волосы ее были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Она прикладывала уксусный компресс ко лбу девушки, лежавшей на разостланном на земле одеяле. Весь сад, даже прудик, заполонили люди: кто тихонько сидел, кто плакал, кто стонал. О пожаре они еще ничего не слышали. Рядом с Эдит стоял высокий мужчина в шароварах – должно быть, отец той девушки – и держал газовую лампу. Эдит подняла голову, но из-за света, бившего ей в глаза, не сразу узнала Авинаша (во всяком случае, ему хотелось так думать).
– Чего тебе? – спросила она холодно и резко. Судя по залегшим под глазами черным кругам, она не спала несколько ночей.
Времени на споры не было. Авинаш схватил Эдит за руку, поднял на ноги и потащил в дом.
– Скорей, собирай все самое ценное. Надо убираться отсюда. Город жгут!
На мгновение от неожиданности она потеряла дар речи и только безмолвно глядела своими черными глазами. Авинаш не знал, что она прочитала в его лице, но она тут же развернулась и помчалась вверх по лестнице. Авинаш бросился за ней следом. Пока Эдит запихивала в чемодан платья и драгоценности, он бросил беглый взгляд на книжный шкаф. Тут были очень дорогие книги, с позолоченными буквами на кожаных переплетах. Русская и французская классика, американская литература… Он взял было несколько томов, но тут же вернул на полку. Только тяжести книг на спине им сейчас не хватало!
Из какой-то книги выпала фотография юной Эдит. Снимок был сделан очень давно, в те времена, когда Авинаш еще не был с ней знаком. Одетая в длинное белое платье, она стояла в фотостудии на фоне стены с нарисованными деревьями и газелями и мягко улыбалась в объектив. Что-то – то ли шпионский инстинкт, то ли нежные чувства – подтолкнуло его положить снимок в карман влажного от пота жилета.
– Бросайте все свои вещи и бегите к набережной, ну же, живей! Сюда идет пожар, собирайтесь и бегите, сейчас же. Ну же, скорее, не мешкайте. Быстро на набережную. Все вы, живо. Да, сейчас же!