Ни свет ни заря мы с Дильбер вытащили большие постирочные тазы. Чуть позже, устроившись на ступеньках, заливаемых солнцем, прополаскивали замоченное в синьке белье, выжимали и наконец вешали.
– Надо бы до весны все здесь промотыжить, – сказала Дильбер, ловко работая сильными руками.
Подняв голову, я посмотрела на сад. Трава уже слегка заиндевела. В безветренные дни море к утру тоже покрывалось тоненьким, точно тюль, белым слоем, отчего становилось похожим на озеро. У меня навернулись слезы. Теперь уже ясно, что никуда я отсюда на уеду. Родители мои пропали. До конца своих дней быть мне узницей этого злополучного дома.
Тогда, правда, о его злополучности я и не догадывалась.
Я погрузила руки по самые локти в пахнущую мастикой и лавандой воду.
– Хватит, милая, – произнесла Дильбер своим высоким, визгливым голоском. Раньше меня это смешило: у такой дородной темнокожей женщины и такой голосок. – Того и гляди порвешь. Наволочка чистая уже. Что еще ты хочешь отстирать?
Я отдала ей наволочку, чтобы она прополоскала ее в своем тазу. Сама же встала, зашла в дом и вытащила из котла, где кипятилось белое белье, следующую вещь.
Рубашка из тонкой ткани… Ночная рубашка Хильми Рахми. Я приложила к левой стороне, там, где был карман, ладонь, и с другой стороны проступили неясные очертания. Дильбер стояла в дверях, белки ее глаз поблескивали в темноте, как искры от кремня. Она смотрела на меня. В руке она держала ведро. Наверное, шла на кухню набрать воды. Я бросила рубашку обратно в котел, словно обжегшись.
– Поосторожнее с этой вещицей, она особого обращения требует.
Я кивнула.
Должно быть, у Дильбер болели почки: она ходила вперевалку, держась одной рукой за поясницу. Наверняка она думала: «Хоть бы Сюмбюль-ханым наняла уже прачку». Да разве Сюмбюль не наняла бы, стоит нам попросить? Но мы ведь и словом об этом не обмолвились. Нет, Дильбер хочет, чтобы Сюмбюль сама догадалась. И о том, что швея нам бы тоже не помешала. Где пуговица оторвется, где подмышка продырявится, где носок протрется – все это во время глажки мы откладывали в сторону, и Дильбер хотела, чтобы какая-нибудь девушка занималась штопкой. Можно подумать, в городе остался хоть кто-то, кто зарабатывал таким трудом! Но раз уж мы поселились в особняке, где до этого жили богачи, надо бы и нам жить как они. Уж не позабыла ли Дильбер, что всего три месяца назад мы все ютились на улице Бюльбюль, в темном доме, где гулял и завывал ветер.
Вопль Сюмбюль вмиг разорвал тишину. Воспользовавшись отсутствием Дильбер, я снова вытащила из котла ночную рубашку Хильми Рахми. Когда же крик стал невыносим, я бросила ее, выскочила наружу и побежала по подмерзшей земле – прямо босиком, как была, с мокрыми по колено ногами.
Куда я бегу? Не знаю.
Но точно не на помощь Сюмбюль. И не из страха перед грабителями, которые – все может быть – ворвались к нам в дом.
Вот тогда я и поняла. У меня осталось неоконченное дело.
Прочь от этого оглушительного вопля, прочь – в безмолвие водорослей и морских звезд. Там, на дне, и так уж полно трупов, лягу среди них и я.
Парни, как было в тот самый вечер, прыгнут в воду с ножами в руках, сорвут с моей шеи колье и, позарившись на кольцо с сапфиром, что мамочка надела мне на палец трясущимися руками в момент наших последних объятий на железнодорожных путях, отрежут палец под корень.
Ждала, оказывается, вот этого крика.
К морю, я бегу к морю!
На сероватой гравийной дорожке, лежавшей сбоку от дома, мы с Сюмбюль столкнулись лоб в лоб. Одета она была в тоненькую, летящую голубую ночную рубашку с рукавами-фонариками, не скрывавшими ее сильные, полные белые руки. Пышные груди прикрыты лишь наполовину. Присущий ей аромат корицы и жимолости сменился каким-то резким, животным запахом. Светлые волнистые волосы, не прибранные после сна, спадали с плеч. Зеленые глаза распахнуты на пол-лица. Я тут же отвернулась. Было что-то интимное – но не в ее наготе, а в какой-то ее внезапной хрупкости.
Она со слезами бросилась ко мне. Подумала, видно, что я бежала ей навстречу, чтобы защитить ее. Да разве есть во мне такое геройство?
«Хорошо, что я встретила тебя в то утро, Шахерезада. Если бы не ты, ей-богу, я бы лишилась рассудка», – многократно повторяла она впоследствии, не замечая странности своих слов.
Сюмбюль дрожала в моих руках как осиновый листок. Я обняла ее округлые плечи и повела к мраморной лестнице, подальше от того места, где мы занимались стиркой. Мне не хотелось, чтобы Дильбер видела нас вот так, в обнимку. За дверью висела зеленая шаль, я сбегала за ней, накинула на плечи Сюмбюль и села рядом на ступеньки. Солнечные зайчики с залива били нам прямо в глаза. Сюмбюль задыхалась от рыданий, из ее горла вырывались звуки, похожие на сирены пароходов в тумане.