Парень закидывает голову назад, из его легких вырывается надрывный хохот.
— Да что ты говоришь? — снова наклоняясь к ней, вкрадчиво цедит он. — Я думал, тебе так нравится, — переходит он на рычание. — Тебе же нравится, когда мой отец так делает!
Все тело девушки парализует ужас, глаза расширяются, сердце пропускает удар, а с языка срывается лишь:
— Адриан…
И в следующую секунду он снова сжимает ее шею и с силой бьет затылком об дверь, вызывая ее сдавленный вскрик. Он не дает ей даже опомниться, тянет ее в сторону постели и грубо бросает на нее, останавливаясь рядом. Девушка падает лицом вниз, в ушах звенит от пульсации боли в затылке, но она заставляет себя лечь на спину, чтобы оттолкнуть его и сбежать, но он оказывается проворнее.
Схватив ее за запястья, он заламывает ей руки и садится на бедра, крепко сжимая их коленями.
— Чего тебе не хватало?! — не своим от гнева голосом орет он, разрывая не по шву подол ее синего дизайнерского платья. — Я давал тебе всё! Почему, Маринетт, почему, твою мать?!
Она в ужасе хрипит, потеряв на мгновение голос, и старается спихнуть его с себя, но у нее ничего не выходит. Он продолжает делать то, что собрался. Сейчас он возьмет ее силой, а она даже не может… И что-то внутри взрывается.
— Габриэль! — истошно кричит она так громко, как никогда в жизни.
Этот крик спускает оставшийся хлиплый предохранитель в затуманенном алкоголем и наркотиком сознании парня, и он, не давая отчета своим действиям, наотмашь бьет ее по лицу, вжимая красивое лицо в белоснежные простыни.
— Чего тебе не хватало?! — Это был не Адриан. — Почему ты выбрала не меня, а член моего отца?! — Это был кто-то другой.
— Габриэль, — одними губами повторяет она, и Адриан по-настоящему рычит, скаля зубы, и снова замахивается.
Это происходит за одну секунду. Возможно, две. Три или двадцать пять. Маринетт не помнит. Помнит только, как мутный от слез взгляд уловил очертания его лица, как он схватил Адриана и отбросил от нее. Она не видела, что происходило дальше, она даже толком ничего не слышала, ощущая себя так, словно вокруг был купол звенящего вакуума.
Нижняя губа пульсировала, правая скула была в чем-то теплом и липком, пылая частыми импульсами.
— Мадемуазель Ляиф, вызовите скорую, — слышит она родной голос, ощущая, как его сильные руки обвивают ее тело, поднимая вверх.
— Кому из них? — отзывается испуганная до смерти Аля, но Габриэль не отвечает ей.
Маринетт смотрит на него мутным взглядом и видит, что его лицо изломлено судорогой боли. Девушка не чувствует собственного тела, лишь ощущает, как силы покидают ее, а по нетронутой щеке катится горячая слеза. Ей не хватает сил заплакать, не хватает сил закричать от боли, лишь посмотреть на него и прошептать:
— Он знает.
Габриэль прижимает ее раненой щекой к себе, стараясь заглушить боль в груди, и несет вниз, игнорируя вскрики гостей вечеринки. У входа в особняк Агрестов стоит карета скорой помощи, а он держит ее маленькое тело на руках и не замечает, как бежевая жилетка с каждой последующей секундой только сильнее окрашивается в ярко алый.
========== Глава XV. Газ ==========
Он открывает глаза от того, что сильно раскалывается голова. Все тело пульсирует, отдает волнами усталости и тревоги. Адриан облизывает пересохшие губы и пытается сфокусировать взгляд. Слишком светло, слишком белоснежно. И слишком тихо.
— Маринетт?..
Она сидит в кресле в углу палаты. Волосы забраны в хвост, руки скрещены на груди, правая нога опущена на левую. И она смотрит на него. Смотрит в упор, не мигая. Бледная щека отекла, едва затянувшаяся свежая ссадина алой полосой царапает аристократическую кожу, на губе виднеется шов, как и на правой скуле. Останутся шрамы, останутся навсегда, это было понятно сразу.
— Родная, — в горле першит, — что случилось?
Она даже не моргает, только смотрит. Смотрит на него своими глубокими, некогда яркими глазами, которые сейчас лишены всяких эмоций. Маринетт коротко вздыхает и поджимает губы.
— Ты ничего не помнишь?
Слишком тихо.
Адриан прикасается увитой какими-то прозрачными трубками рукой ко лбу и качает головой, хмуря брови. Он заставляет себя вспомнить, потому что чувствует: произошло что-то очень страшное.
— Нет, я… Я выпил с ребятами на работе по случаю дня рождения и… Фотосессию перенесли, а потом я… Поехал домой, кажется.
Он замолкает, бегает взглядом по палате, пытается припомнить хоть что-то, но у него ничего не выходит.
— Я больше ничего не помню… Был праздник?
Маринетт впервые за длинный промежуток времени моргает, но не сводит с него взгляда. Слез не осталось, ничего в ней больше не осталось, и она знает, проклятье, знает, что это ее вина. Она чуть усмехается. Обессиленно, измученно, но не искренне.
— Был праздник, Адриан, — наконец начинает она, — в честь твоего дня рождения. Ты очень много выпил, — она делает небольшую паузу и отталкивается от спинки кресла, чтобы на ее лицо попал тусклый свет от лампы возле его постели. — Очень много.
Адриан в ужасе смотрит на ее изувеченное, некогда ангельски красивое лицо, и у него внутри все сжимается от страшного осознания.
