– Он сильно постарел и утомлен, поэтому слаб и ни на что не способен. У него все в прошлом. Сейчас, когда Цезарь отправился на север, а Красс – на восток, считается, что Помпей обладает наивысшей властью в городе. Но на самом деле его уже ничего не волнует. Он проводит дни, попивая фалернское вино[69], трахая дорогих путан и покуривая трубки с опием.
Цицерон вздохнул и продолжил:
– Я ничего не понимаю. Мой политический инстинкт обычно всегда помогал мне, но сейчас он бездействует, и мне неясно, правят ли нами теперь три тирана или вообще никто, что еще хуже. Вот так обстоят дела.
Мне никогда не доводилось видеть отца таким раздраженным и обессиленным. Но рассказать ему о тектониках было необходимо, дело не терпело отлагательств. Я объяснил ему их природу, описал их невероятную жестокость, их жажду разрушения и предупредил его, что в следующий раз на поверхность земли выйдут тысячи, десятки тысяч чудовищ. Их мощная армия уже двигалась наверх, к нам; дорогу они знали. И тектоны были голодны, очень голодны.
Я старался говорить спокойно и излагать как можно яснее, чтобы отец не принял меня за сумасшедшего. Цицерон слушал внимательно, но не знаю, поверил ли он моим словам, потому что он прекрасно умел скрывать свои мысли, когда хотел. В конце концов, передо мной был политик, а история, которую я ему рассказывал, казалась плодом безумной фантазии.
Я сомневался, поверил он мне или нет, но больше всего меня обидело другое. Хочешь знать, что именно, Прозерпина? Мне причинили боль не слова отца, а его молчание. Цицерон за все время нашего разговора не спросил, что я пережил за эти долгие семь лет. Отец не хотел ничего об этом знать. Более того, вероятно, он предпочитал ничего не знать. Только в конце нашей встречи, о которой я так долго мечтал, когда настало время ужина, он сказал:
– Раб, помогавший тебе принимать ванну, сказал мне, что у тебя большой шрам внизу живота.
Я поднял край туники и показал ему длинный шрам на левой стороне живота под пупком.
– Это сделали они, тектоны. Среди них есть один, который особенно меня ненавидит; его зовут Нестедум. У них есть такой обычай: когда какой-нибудь тектоник берет в плен врага, к которому испытывает особую ненависть, несчастного не убивают сразу. Ему сохраняют жизнь на протяжении недель и даже месяцев, а тем временем специально обученные чудовища, одновременно и врачи, и мясники, отрезают у него куски тела, но не убивают. Поверь мне, они так преуспели в своем жестоком искусстве, что пленник может сохранять сознание и дышать, даже когда от его тела практически ничего не осталось. Когда я попал в плен к Нестедуму, он сразу же потребовал, чтобы у меня вырезали почку.
Потрясенный до глубины души Цицерон воскликнул:
– Но почему?
Я посмотрел на отца так, как смотрят люди, которым задают вопросы, ответы на которые очевидны.
– Тектоны таковы, я же тебе объяснил, – сказал я ему. – А в другой раз они поджарили кусок моей печени, и Нестедум съел его, заставив меня лицезреть эту сцену.
После этого Цицерон не проявил ни малейшего интереса к моим дальнейшим скитаниям под землей. Ему стало страшно. Да, именно так. Он испугался тех ужасов, о которых я еще мог ему поведать, и понял, что мне пришлось спуститься за пределы загробного мира, что его сын вернулся из невероятных глубин, со дна самой ужасной из пропастей. Цицерон боялся узнать о позорных мучениях, которым я подвергался, о слабости моего духа, об унижениях, испытанных моими телом и душой. Если бы я рассказал все это, ему бы пришлось выслушать меня, понять и утешить, а он был самым непреклонным из римлян.
Отец сказал только:
– Марк, я говорю не о шраме, а о другом… Ты кажешься другим человеком.
Я ответил ему:
– А ты, напротив, совсем не изменился. Ты такой же, как всегда.
На протяжении следующих дней отец заставил меня, скажем так, принудительно восстанавливать силы и запретил мне выходить из дома под тем предлогом, что я нуждался в отдыхе и уходе. Все осмотревшие меня врачи сошлись во мнении: им никогда раньше не приходилось видеть столь изможденного человека. Они не ошибались, но я был достаточно проницателен и понимал истинную причину его распоряжения: Цицерон опасался, что я отправлюсь на улицы Субуры, а потом и прочих районов Рима и буду рассказывать всякие бредовые и фантастические истории, которые могут скомпрометировать фамилию Туллий.
Чтобы хоть как-то скрасить мое заточение, отец разрешил нескольким избранным людям навестить меня. Первым явился мой друг Гней Юний Кудряш, с которым я не виделся после сражения против Катилины. Он отлично выглядел: представь себе, Прозерпина, кудрявого юношу с золотистой шевелюрой, похожей на львиную гриву. Он вошел и заговорил со мной так, словно мы простились накануне:
