– Адад Палузи, меня очень удивило, что ты ушел, оставив всю свою родню, но еще удивительнее другое: почему ты потом не вернулся? Скажи мне: что может быть сильнее твоей любви к близким? Ради чего ты забыл о своих обязательствах перед ними?
– Видишь ли, Марк Туллий, меня всегда занимали вопросы духовные. Когда я спрашивал себя, каков мир богов, я думал: «Наверное, там есть ответы на все, абсолютно все вопросы». Так вот, если бы мое предположение оказалось верным, я бы рано или поздно вернулся к своей семье. Но то, что я обнаружил здесь, Марк Туллий, превосходит все мои ожидания: здесь есть все, абсолютно все вопросы.
Адад и Бальтазар никак не могли договориться, а мне пора было уходить. На самом деле мне просто хотелось уйти, поэтому я предложил Бальтазару:
– Все твои родные, кроме Адада, мертвы. Никто не укорит тебя, если ты не вернешься. Почему бы тебе не остаться?
Однако Бальтазар не был Ададом и ответил мне грубовато, как настоящий охотник:
– Как это – почему? Да потому, что мужчины не созданы жить в дурацкой пещере.
И с этими словами он вышел наружу, не дожидаясь меня и не оборачиваясь.
Всю обратную дорогу мы молчали, потому что оба потеряли всякую надежду и были подавлены. Вдобавок Бальтазар отчасти винил меня в том, что жестко разочаровался в брате. Возможно, он был не прав, но причин для недовольства ему хватало. Когда мы шагали вверх по внутренним стенам кратера Везувия, он сказал мне:
– Раньше я должен был убить тебя, но ненависти к тебе не испытывал. А сейчас мне тебя убивать не надо, но я тебя ненавижу.
В каком случае бессилие причиняет больше страданий, Прозерпина? Когда человек не может спасти человечество или когда человек не может спасти любимого брата? Да, ты права: эти страдания схожи.
Мне пришлось вернуться в лагерь рабов за своим конем. Он был привязан недалеко от палатки Либертуса, и мы снова встретились. И Ситир тоже была там; она обнимала вождя повстанцев за шею. Не знаю, от чего мне было больнее: от отказа Либертуса или от того, что она этого человека любила. Впрочем, на самом деле я бы сказал так: это объятие было для меня хуже удара кинжалом или падения в бездонный колодец.
Все дальнейшие разговоры были бесполезны, и однако я вновь заговорил с Либертусом, подтягивая подпруги седла.
– Ты совершаешь страшную ошибку, – произнес я, и в голосе моем звучала ярость. – Но когда ты это поймешь, будет уже поздно.
– Это ты никак не хочешь понять силы всех рабов мира, поднявшихся на борьбу, – ответил он. – Представь себе, что нас станет в десять раз больше, в сто и даже в тысячу. Никакая сила ни этого мира, ни мира подземного не сможет нас остановить.
– Речь идет не о количестве, а об искусстве и тренировке! – взорвался я. – Твои оборванцы не идут ни в какое сравнение с легионерами Сената, а уж с тектониками и подавно.
– Этих, как ты выразился, оборванцев с большим трудом одолели войска Цезаря. Представь себе, как они будут сражаться, если у них будет хорошее оружие. Легионеры идут на бой ради денег, тектоники – ради мяса, а они, – он рукой обвел лагерь, – борются за Идею.
– Обманывайся и дальше! – закричал я. – Цезарь мог уничтожить всех вас в той битве. Да, ты не ослышался: уничтожить! Знаешь, почему он этого не сделал? Потому что твои люди оказались отличными бойцами? Ничуть нет! Это была чистой воды политика! Цезарю надлежало вернуться в Галлию, и он хотел оставить Помпею эту загвоздку, чтобы тому было чем заняться, поэтому и дал вам уйти от преследования. – Я обратился к Палузи: – Бальтазар! Ты командовал этим войском в бою. Они не готовы сражаться по-настоящему! Прав я или нет?
Бальтазар ничего не ответил, потому что еще не успел обдумать то, что узнал о своем брате, но его мнение, совершенно очевидно, совпадало с моим. Я снова обратился к Либертусу:
– И ты, безумец, говоришь мне, что разобьешь не только армии Цезаря и Помпея, но еще и полчища тектоников, которые сплочены и обучены куда лучше, чем солдаты македонских фаланг[91], и вдобавок совершишь все это с бойцами, которых у тебя пока нет, с оружием, которого пока не имеешь, и при полном отсутствии времени на то, чтобы раздобыть оружие и обучить солдат.
Либертус шагнул ко мне; на губах его играла презрительная и снисходительная улыбка.
– Марк Туллий, я был твоим рабом и сейчас мог бы отомстить тебе за все, но я этого делать не буду. Совсем наоборот. Марк, присоединяйся к нам. Ты теперь уже не тот высокомерный и тщеславный мальчишка-патриций, который когда-то отправился в Африку. Твоя душа мне открыта: ты сердцем гораздо ближе к нам, чем к Сенату.
– Да, я изменился! Но я так же далек от того, кто возглавляет рабов, как от тех, кто управляет Сенатом! – заявил я.
Либертус в ответ только пожал равнодушно плечами, и этот жест меня оскорбил.
