– Знаешь, что я тебе скажу, Либертус? – заявил я. – С тех пор как началось нашествие тектонов, я заметил одно очень странное явление: довольно много людей считают, будто есть вещи более важные, чем Конец Света. И я наблюдаю одну закономерность – она повторяется неизменно: чем выше положение человека, тем меньше он хочет помешать наступлению Конца Света. Однако у Цезаря и Помпея есть оправдание: они не знают тектоников или, по крайней мере, никогда их не видели. А ты их знаешь и, несмотря на это, поступаешь точно так же, как они: ставишь свои интересы превыше судьбы всего человечества. Может быть, ты не так циничен, как триумвиры, но ты – фанатик.
– У меня сейчас будет важное совещание. – Либертус отвернулся от меня и, не оборачиваясь, язвительно прибавил: – Счастливого пути. Ты не забыл наш ответ, правда?
Он не стал дожидаться моего подтверждения и ушел в свою палатку в сопровождении Бальтазара и еще каких-то типов. Но Ситир осталась и теперь смотрела на меня. Я держал в руках уздечку, но пока еще не вскочил в седло.
– Конечно, мне хорошо известно, что ты живешь в мире эмоций, которые витают в воздухе, – сказал я раздраженно, потому что пребывал в отчаянии. – А вот меня обучали рациональной логике греков. И знаешь, что говорит мне эта логика? Если даже Цезарь, самый гениальный полководец Рима, не имеет ни малейшего сомнения в том, что тектоники неминуемо разобьют его армию, как ты можешь надеяться на победу Либертуса над чудовищами?
Ситир сомневалась. Я шагнул к ней, не выпуская уздечки из рук.
– Только те, кто способен измениться, останутся в живых, – заключил я. – Ты меня торопила, ты требовала, чтобы я перестал быть птенчиком. И с тех пор, как мы познакомились, вся моя жизнь превратилась в бесконечное болезненное преображение. А что ты, Ситир Тра, – добавил я обличительным тоном, – собираешься делать? Просто орудовать кулаками, и все?
– Я ахия.
– Помоги мне! – заорал я.
Мне кажется, Прозерпина, то был один из ключевых моментов нашей трагедии, потому что Ситир, даже более загадочная, чем обычно, не произносила ни слова, а только смотрела на меня своими зелеными глазами мудрой пантеры. Разочарованный, я вздохнул и вскочил в седло, но стоило мне развернуть коня к Риму, как она схватила узду твердой рукой.
– Погоди, – сказала Ситир и вошла в палатку, где совещались Либертус и его соратники.
Я стал ждать. Почему бы и нет? Я спешился и сел на какое-то бревно. Из палатки до меня доносились крики: было ясно, что там разгорелся спор и он затянулся надолго. Неподалеку стоял старик, напомнивший мне Деметрия, нашего домашнего раба.
– Я хочу есть, – сказал я ему повелительным тоном.
– Я тоже, – ответил он мне.
Нет, он вовсе не был похож на Деметрия.
Немного погодя из палатки вышли Либертус, Палузи, Ситир Тра и все остальные. Я встал с бревна, а Либертус подошел ко мне и, глядя мне прямо в лицо, сказал:
– Мы изменили свое решение и докажем римской знати, что понимаем всю серьезность момента. Мы согласны примкнуть к объединенной армии и подчиняться ее командованию до тех пор, пока тектоны не будут побеждены.
Я не смог сдержаться и, бросившись к нему, расцеловал его в обе щеки – по четыре раза в каждую. Он встретил мою радость мягко, но без восторга и освободился от моих объятий.
– Есть только еще одно замечание, Марк Туллий: мы спустимся с гор, лишь когда Сенат соберется и примет закон публично, и не раньше.
– Им и собираться не надо, – заявил я, довольный результатом своей миссии. – Вопрос об амнистии решен. Распоряжение можно будет подписать, как только…
– Я говорю тебе о законах, а не об амнистиях, – прервал меня Либертус. – Мы присоединимся к римской армии, когда Сенат проголосует за отмену рабовладения.
Я стоял с открытым ртом, как полный идиот, потому что не мог поверить его дерзости.
– Сенат должен проголосовать за отмену этого преступного института, осудить его и начать искоренять, – продолжил Либертус. – Он должен дать две недели срока для освобождения всех рабов города, Лация, Италии и всех римских провинций, а через пятнадцать дней всех рабовладельцев, не подчинившихся закону, распнут на крестах. Все люди станут свободными. Кроме того, Рим должен заявить, что является врагом любого царства или республики, где сохраняется рабовладение.
– Но, но, но, – пробормотал я, – они никогда не примут подобного закона!
– А, собственно, почему? – возразил Либертус. – Мы им необходимы. Они должны выбрать, что им больше нравится: такая реформа или смерть. И кстати, довольно мучительная.
Я перевел взгляд на Палузи, а потом на Ситир: было ясно без слов, что оба поддержали это безумное предложение. Но, по крайней мере, теперь я получил не отрицательный ответ.
Ситир смотрела на меня не мигая. В уголках ее губ промелькнула чуть заметная улыбка. Но все же она мне улыбнулась.
В Африке я попросил помощи у отца, но не получил; в подземном царстве я обратился за поддержкой к Богу, но тот оказался бессилен. Да, Прозерпина: в этой жизни мы можем рассчитывать лишь на тех, кто любит нас втайне.
