Мне вспомнились теологические дебаты, из-за которых Сервуса исключили из сообщества богини Геи. В борьбе с несправедливостью на земле ахии всегда должны были подчиняться закону. А теперь Ситир, случайно оказавшаяся на серебряном руднике, обнаружила, что множество людей страдают от самой жестокой и ужасной несправедливости, совершавшейся в полном согласии с законами Республики. Сервус смотрел на меня взглядом победителя конкурса риторики, который получает заслуженную пальмовую ветвь. Как ты можешь представить себе, Прозерпина, я очень долго не догадывался о планах Сервуса (когда придет время, я тебе о них расскажу).
Но в тот момент мне было не до него – я видел только позорную картину, открывшуюся моим глазам. Меня всегда окружали домашние рабы, с которыми обращались несравненно лучше. Например, писец, которому диктовал свои речи мой отец, настолько стал ему близок, что Цицерон считал его родственной душой. И вот тому доказательство: когда этот человек умер, отец написал своему другу Аттику: «Это взволновало меня более, чем казалось бы, должна огорчить смерть раба»[59]. Или возьмем, к примеру, Деметрия, старого раба нашего дома в Субуре: Цицерону он был дороже, чем ночной горшок. Разве мог я предположить, что тот же самый государственный институт, то есть рабство, мог иметь столь темную и жестокую сторону?
Сервус указал мне на чуть более освещенный участок в сумраке галереи: там была дверь, за которой нам открылось помещение, вырубленное в каменной стене. Войдя внутрь, при свете горевших на всех четырех стенах светильников мы увидели трех человек, сидевших за столом. Первый из них, толстый пуниец с восточной внешностью, оказался владельцем рудника, а двое других – инженерами. Все пальцы хозяина шахты были унизаны кольцами, от него разило пачулями, и он кричал на своих подчиненных. Несомненно, мое появление его удивило: что понадобилось римскому патрицию в этой норе на краю света? Но я не мог терять время, и поэтому, представившись как можно скорее, кратко рассказал о том, какая причина привела меня в его владения.
Я предупредил этого человека, что нам угрожает страшная опасность, и рассказал ему об ужасных тектониках, которые едят своих соплеменников и людей и собираются уничтожить и разрушить все в нашем мире. После этого я велел ему немедленно предоставить мне всех мужчин, способных держать в руках оружие, – и свободных граждан, и рабов – и предупредил, что в противном случае наступит Конец Света. Уверяю тебя, Прозерпина, я говорил голосом разума и сердца, и моя страстная речь была ясной и убедительной. Однако его ответ меня смутил. Почему его слова, произнесенные в ответ, произвели на меня столь странное впечатление? Может быть, он мне не поверил? Или слишком испугался, чтобы начать действовать? Или не доверял мне и считал сумасшедшим? Нет. Реакция этого персонажа была гораздо гнуснее, его подлость поразила бы любого: он ответил, что все это его не касается.
Я не верил своим ушам. Как мог Конец Света его не касаться? Я был человеком благородным, сыном самого Марка Туллия Цицерона, предки отвечали за мои слова! Такой человек, как я, не стал бы спускаться в самую глубину его вонючей шахты ради какой-нибудь ерунды.
– Ты, наверное, не понял моих слов? – настаивал я. – Все будет разрушено. И пойми, что «все» – это и твоя шахта, твоя жизнь, твой род, твои дети и дети твоих детей. Все погибнет! Погибнет без следа!
Я взял тройной светильник и поднес его к лицу хозяина рудника, чтобы убедиться, не сошел ли он с ума. И тут наконец я понял, в чем дело. Дело было вовсе не в том, что он меня не понимал или не верил мне. Все оказалось гораздо хуже, Прозерпина: этот человек не кривил душой, просто этот вопрос его не беспокоил.
Его мирок был таким же тесным, как эта подземная комната. Он изворачивался и придумывал всякие отговорки вроде того, что этими делами должен заниматься губернатор. Я подумал, что жадность поработила этого человека, приковала его к проклятой шахте. Тектоники поднимались на поверхность земли, чтобы сожрать всех нас, богатых и бедных, свободных и рабов. Но сколько бы я ни старался, мне бы не удалось доказать ему, что он пребывает в глубинах более темных, чем те, где обитали тектоны. Даже рабы Эргастера сразу все поняли! Нечасто приходилось мне так раздражаться, и больше всего меня бесило то, что от моего раздражения никакого толку не было.
– Доминус, пойдем отсюда, – сказал мне шепотом Сервус.
Действительно, такое решение казалось самым разумным, и на этот раз хозяин послушался раба.
