Самым обидным, Прозерпина, было то, что они не стали ни соглашаться с моим предложением, ни возражать мне. Эти люди просто не послушали меня. Когда они увидели стражника, сброшенного с коня на землю и избитого его собственной палкой, они набросились на беднягу с палками и камнями в руках, сорвали с него одежду и сами в нее нарядились. Закованные в кандалы пленники оказались не старыми рабами, а самыми отъявленными преступниками. Когда я решил вмешаться, они все обратились против меня.
– Пошел ты в задницу Баала со своей войной против подземных войск! – орали те, что меньше других стеснялись в выражениях.
И поскольку я еще пытался убедить их сражаться на нашей стороне, они вооружились самым древним оружием. В этой пустыне почти ничего не было, кроме камней, зато уж их было превеликое множество. На наши головы обрушился настоящий каменный ливень. Сервус и Куал бросились наутек, а Ситир подбежала и обняла меня, словно живой щит. Но к этому времени ахия уже покорила мое сердце, и честь патриция велела мне защищать женщину от нападения.
Как часто, Прозерпина, подлость соседствует с нелепостью. Темный Камень Ситир Тра пришел в движение, и темная патока начала покрывать ее кожу, чтобы защитить ахию от ударов. Однако я настаивал, желая защитить ее, а она пыталась закрыть меня, и мы никак не могли распутать наши руки под нескончаемым градом камней.
– Что ты делаешь?! – воскликнула она. – Дай мне прикрыть тебя!
– Нет! – возражал ей я. – Моя мужская гордость обязывает меня защищать тебя!
Тем временем на нас обрушился такой шквал камней, что нам понадобились бы сотни щитов, чтобы от него укрыться. И наконец Ситир приняла самое разумное решение: она сжала одной рукой мой затылок и заставила бежать впереди себя. Так мы и скрылись от града камней, которым осыпали нас люди, обязанные нам своей жизнью и свободой.
Очень скоро мы оказались в тени Большой акации.
Перипатетики[61] – это «прогуливающиеся». Их называли так, потому что они слушали лекции философа, прохаживаясь по двору академии. Они шагали в поисках истины, а я совершил поход по пустыне в поисках изначального элемента, необходимого для открытия любой истины, – людей. Не стоит и говорить, что моя экспедиция не достигла своей цели: пользы от нее было мало.
К нам присоединился только жалкий отряд Торкаса. Горе-разбойники и их родственники сидели у костра и с радостью поглощали наш жалкий провиант. Никакого толку от них не будет. Увидев меня, Эргастер спросил, не следует ли нашему маленькому войску занимать позиции, но моя способность мыслить иссякла, мое тело покрывали ссадины и синяки, и я был глубоко разочарован. Как мог я в таких условиях направлять наши войска, какими бы маленькими они ни были, и командовать ими?
– Отложим битву до завтра, – предложил то ли Сервус, то ли сам Эргастер, точно я не помню. – Мир не перевернется от того, что его спасут днем позже.
Я так устал, что только кивнул в ответ, но не успел удалиться в паланкин.
Неожиданно вернулся Бальтазар Палузи! Я так обрадовался, что обнял его, как равного себе, как обнимают друзей.
– Клянусь бедрами Минервы! – воскликнул я. – Да это сам Бальтазар Палузи!
Он принял мои выражения восторга совершенно равнодушно и не ответил на мои объятия, но главное другое – он снова был с нами. Палузи рассказал, что в пути он передумал, решил вернуться и велел своим охотникам идти дальше без него.
Село солнце, и день подошел к концу. Одни люди нервничали, а другие пребывали в глубоком раздумье, потому что эти два состояния свойственны людям в ночь перед битвой. Я велел принести в новый лагерь под Большой акацией маленький алтарь, который построил Адад в Подкове. Увидев это изящное сооружение из глины и тростника, Бальтазар расчувствовался, хотя ни в каких богов не верил. И неожиданно в ту ночь Бальтазар Палузи и Марк Туллий, агностик и скептик, оказались вместе возле храма – хотя и крошечного, но все-таки храма.
Было холодно, очень холодно, даже звезды на небе дрожали. Мы предавались размышлениям. Бальтазар поставил у алтаря зажженную свечу, посвящая ее не столько Баалу, сколько Ададу.
– Ты никогда не расскажешь мне, что случилось с Ададом, правда? – спросил меня он.
Я понимал его чувства.
– Как тебе хорошо известно, мы провели под землей два дня и две ночи, – скрепя сердце начал я свой рассказ. – Одна из галерей, проложенных Нестедумом, вела в грот, созданный природой, но и в этой подземной пещере мы были в неравных условиях: этот мир принадлежал тектонику, и, если мы искали его, он находил нас. По правде говоря, мы не попали в ловушки Нестедума и не погибли, когда он нападал, только благодаря умениям Ситир, ее ловкости и исключительно тонким чувствам. Там, внизу, тектоник обладал всеми преимуществами. Мне вспоминается, что в какую-то минуту ахия потеряла сознание, мы с Ададом лежали поверженные на земле, а Нестедум улыбался, торжествуя победу.
– А что же случилось дальше? Говори! – воскликнул Бальтазар, увидев, что я замолчал.
Но мне стало ясно, что я зашел слишком далеко.
