По бумаге заскрипел карандашный грифель, ведя от четверки стрелку к цифре один.
— Немедленно едем к магу Тадеушу и требуем ответа — кто заказчик! — азартно подхватил Влас.
— И дальше что?
— Как что? Заказчик отправляется в тюрьму, а маг Тадеуш снимет заклятье.
Пиголович с удивлением взглянул на собеседника. К Ее Императорскому Величеству он был, мягко говоря, равнодушен и вряд ли стал бы сильно убиваться, случись с ней досадная неприятность. Но, будучи профессионалом и любителем разгадывать мудреные загадки — за что, собственно, и был удален из Московского Полицейского Управления, — Пиголович уже знал, что доведет это дело до конца. Аккуратно сложив листок, порвал только что сделанные записи и, отправляя клочки в мусорную корзину, проговорил:
— Не смешите меня, молодой человек! Сразу видно, что вы не знаете жизни. Наш маг от всего отопрется. Заявит, что слыхом не слыхивал ни о какой карте висельника. А заказчика вашего, даже если вы его отыщете, в первый раз видит.
— Ну как же! А художник Вересаев? Все же слышали, как он рассказывал!
— Фон Ченский заявит, что никакого Вересаева он не знает, и все тут. Мало ли что тот болтает в обществе. И потом, с чего вы взяли, что заклятие можно отменить?
— Ну я не знаю, — смутился Влас. — Просто подумал, что раз существует яд, должно быть и противоядие.
Старик помолчал, о чем-то раздумывая, и повернулся к фотографу.
— Тут надо действовать тонко, — многозначительно сообщил он. — Обождите, я сейчас.
И Пиголович вперевалочку направился к дверям, оставив Власа одного.
Точно конь, заслышавший звуки полковой трубы, Соломон Наумович Пиголович закусил удила. Засидевшись в архиве, он, некогда лучший сыскной агент Москвы, в силу преклонного возраста был отправлен в отставку. Пробездельничав с полгода, Соломон Наумович благодаря протекции дальнего родственника получил скучное место архивариуса, да и то не в своем родном городе, а в Царском Селе, подальше от московских реалий, ибо кипучая натура Пиголовича была хорошо известна и вызывала у бывших коллег вполне обоснованные опасения. Теперь же запахло реальным делом, которому Соломон Наумович задумал отдаться всей душой.
Вернулся он минут через двадцать, с толстой картонной папкой в руках.
— Вот, извольте, вся подноготная художника Вересаева. Личность темная, сомнительная. Живет на Скотопрогонной улице…
— А сказал, что на Широкой.
