Выйдя из вагона, на Вокзальной площади он огляделся в поисках экипажа. Ночь выдалась холодная, безлунная, и извозчики, как назло, куда-то все запропастились. Кутаясь в пальто и надвинув на самый нос кепи, Влас торопливо шел от вокзала к дому на углу Широкой и Бульварной улиц. Воскобойников так устал за этот бесконечный день, что ему было решительно все равно, жива Раиса Киевна или отошла в мир иной. Им владела одна мечта — добраться до кровати и наконец лечь в постель и вытянуть ноги. Влас уже поравнялся с кованой оградой, за которой темнел дом Монитетти, когда из темноты к нему шагнула массивная фигура.
Фотограф дернулся и прижал к груди драгоценный кофр. Там была вся его жизнь — не только фотографический аппарат, но и императорские карточки. В городе было неспокойно. Постоянно кого-нибудь грабили, и Влас давно мечтал раздобыть пистолет Браунинга образца тысяча девятьсот десятого года, но все как-то не предоставлялось подходящего случая. Залаяла собака, но тут же стихла, а предполагаемый грабитель вдруг заговорил знакомым голосом, несомненно принадлежащим Степану.
— Доброй ночи, Влас Ефимович, — угрожающе пробасил брат Полины. — Отчего по ночам шляетесь?
— У приятеля засиделись, — невразумительно забормотал Влас. И зачем-то совсем уж глупо пояснил: — Слушали шаляпинскую «Блоху» и «Она хохотала». А вы тут зачем?
— А я поговорить. — Угроза в голосе собеседника нарастала. — Насчет Полины. Долго думаете с ней развлекаться? Ей замуж пора, а они ни о ком другом и думать не хочет. Все Влас Ефимович да Влас Ефимович. Нехорошо это. Так порядочные люди не поступают.
Подкрепляя внушение действием, Степан сжал кулаки и двинулся на Воскобойникова. Влас попятился назад, прикидывая шансы. По всему выходило, что сбежать не получится. А в открытом бою против механика, легко сгибающего пальцами гайки, не выстоять. И посему придется вступить в бессмысленные переговоры.
— Поверьте, Степан Степанович, намерения мои самые серьезные, — искренним голосом соврал Влас.
— А раз серьезные, так женитесь. — В лунном свете светлые брови механика сдвинулись к переносице. — До Рождества вам сроку даю, не сделаете предложение — пеняйте на себя!
