Он пятился, пока чуть было не наступил на нищего, сидевшего у стены. Калека протянул к нему руку, и Спартак смущённо опустил голову: наконец-то он понял, чего ждут от него. Не отдай он всех денег за кувшин, он мог бы накормить голодного. И до чего же он тяжёл, этот кувшин: мастер явно не пожалел глины. Безобразный калека с гноившимися на лице язвами выжидающе глядел на него. Гордые улицы Пергама были полны жалких человеческих отбросов, которых не радовало синее небо и окружающее великолепие. Сидя возле мраморных колонн, возле полированных цоколей зданий, со стоном протягивали они к прохожим, – трясущиеся, грязные, распухшие, увечные: нищие просили есть. Но прохожие равнодушно шли мимо. Почувствовав внимание молодого воина, нищий что-то забормотал на своём непонятном языке. Фракиец участливо вслушивался, но так и не понял ни слова. Это был селянин-пафлагонец, честный и добрый человек, тридцать лет покорствовавший своей нелёгкой судьбе: он возделывал землю, снимал урожаи, платил Риму нало, то-есть, отдавал три четверти собранного, молился, поднимал детей, – но рок наслал на него войну, разорение, потерю близких, болезнь; родня отвратила от него сердца, а односельчане побили каменьями. В поисках куска хлеба он пришёл в Пергам, упал посреди города и лежал на камнях, скорбно размышляя, зачем вообще эти прекрасные здания вокруг, если нет на земле ни блага, ни справедливости?
Спартак ничего не понял из его слов. Зато он увидал роскошнее здание, чистые плиты мостовой и человеческое существо на них, превращённое злой судьбой в кучу мусора.
Уже солнце клонилось к земле. Фракиец подходил к городским воротам, к таверне, де оставил сотоварищей, когда заметил у обочины пожилого, чисто одетого пергамца: тот сидел на камне и доставал занозу из пятки. Юноша, у которого в этом деле была набита рука, предложил свои услуги и, опустившись перед стариком на колени, кончиком ножа ловко достал занозу. Пергамец его поблагодарил. Осмелев, фракиец осведомился, где можно сыскать философа.
– Я и есть философ, – улыбнулся незнакомец. – Чаще всего я учу в гимнасии.
Спартак обрадовался, что сразу позабыл все римские слова. Старик встал, намереваясь удалиться.
– Постой! – заторопился юноша. – Ты можешь в двух словах объяснить мне смысл жизни, зачем на земле человек, и где живут боги?
– Могу, если у тебя есть, чем заплатить, – последовал ответ.
Как? И за мудрость надо платить? Фракиец думал, что это бесплатно, кК солнце и воз
дух.
– Я отдам тебе кувшин, – взволнованно предложил он. – Я заплатил за него много денег.
Покосившись на его покупку, философ хмыкнул и пошёл прочь.
– Куда же ты? – взмолился юноша.
– Отстань, мне некогда, – отмахнулся старик. – Сегодня выход богини Атаргатис, а я и так замешкался. Один совет я всё-таки дам тебе, парень, в благодарность за помощь. Философия не сделает тебя ни счастливым, ни богатым. Зачем тебе смысл жизни? Видишь, строят дом. Кто-то в нём поселится и будет жить. В этом есть смысл. Всё остальное слова.
Он ушёл, а Спартак, обескураженный, остался стоять посреди улицы. Смысл в строительстве дома? А ведь и правда: дом за домом построили весь Пергам! Старик, может быть, сам того не желая, высказался, как мудрец. И фракиец решил, что в первый же свободный день придёт сюда, к этому забору, возле которого растёт бурая колючка, на этот пустырь, где строится дом, и попросит разрешения чем-нибудь помочь рабочим: хотя бы возить тачку с кирпичом. Он станет строить Пергам, – наперекор судьбе, вложившей ему в руки меч.
Однопалаточники долго хохотали над кувшином.
В лагерь пришла новость: их центурион Сцевин уезжал в Рим. Вызов Гнею Сцевину был прислан от имени самого Суллы: диктатор ничего и никого не забывал. Приказ шёл долго, кружным путём, побывав перед тем во Фракии. Начищенный, намытый, надраенный Сцевин прощаться собрал всю центурию. Фракийцы выстроились перед начальником. Это были уже не обросшие длинными волосами дикари в конопляных одеждах, но римские воины. Полотняные панцыри, римское оружие, бритые подбородки, осмысленные взгляды. Удовлетворённо хмыкнув, Сцевин скомандовал «вольно».
– Понтийский царь Митридат готовится к новой войне, – начал он свою прощальную речь. – Непобедимые римские легион уже разбили однажды его сброд, восстановили порядок и народоправство, дали Пергаму и всей Азии свободу. Но сейчас, когда великий Сулла в Италии, Митридат может опять высунуть расквашенный нос из своего царства. Вам надоел лагерь? Требуйте у начальников боевого похода. Вы отказываетесь есть, что дают? Опять же, просите, чтобы начальники повели вас на Митридата. Его царство очень богато. Какая добыча ждёт вас, счастливцы! Завидую вам. Я научил вас ремеслу воина, вы принесли Риму присягу. Выполняйте свой долг всегда, не посрамите учителя. А теперь я покидаю вас, – заключил Сцевин и прослезился.
От имени центурии и ему поднесли денежный подарок – недельное жалование от каждого воина. Амфилох, хранивший общие деньги декурии, долго негодовал по этому поводу.
