— Откуда? Кто? Бабушка?
— Да нет! Из звена, из отряда!
— Так ведь не ты, а дрозд испортил опыт?
— А я молчал и гусениц взял из домика!
Трудно было во всём сразу разобраться. Валерик задумался, засопел.
— Ведь Васька давно твердит, — Сёмушка всхлипывал и сыпал словами, — я — недисциплинированный, я — хвастун, я — позор звена! А я на время взял, чтобы Марина Петровна не огорчалась.
По лицу Сёмушки растекались настоящие ручьи, и он размазывал их грязной рукой по всему лицу.
— Хочешь, я расскажу и попрошу, чтобы тебя не выгоняли?
— Что ты, это же ещё хуже. Ты слово дал и не говори! Знал, что тайна!
Валерий взглянул на Сёмушку. Как же это он один будет? Плохо одному, Валерий по себе это знал. А Вася, верно, не любит Сёмушку, это все знают.
— Ладно, — нехотя сказал Валерий. — Если я не скажу, что дальше?
— Очень просто, — Сёмушка словно и не плакал. — Выкормим и отдадим коконы.
— А потом ты всё расскажешь?
— Расскажу! — он мог пообещать всё, что угодно, лишь бы сейчас всё обошлось.
— Ну, помни!
— Валька! Дружба! Настоящий друг! — Сёмушка забыл обо всех своих неприятностях. — Во, здорово!
«Непутёвый», — подумал Валерик словами тёти Нюши и сказал:
— Поставь коробку на шкаф.
— Молодец, Валька! — Сёмушка легко вспрыгнул на спинку кровати. — Как ты придумал? Тут и бабушка никогда не найдёт.
Река рождалась высоко в горах. Оттого вола в ней всегда студёная, даже в жару. Сначала горным источником, потом ручейком, она прыгала по камням, бурлила, сердилась, а вблизи колхоза успокаивалась. Мутная, не очень широкая, совсем не глубокая, здесь она неторопливо текла к морю.
Не слишком казистая с виду, она давала людям свет, энергию, поила сады и плантации. На её берегах постоянно толклись ребята, они-то уж знали, где поглубже, где можно под водой проплыть. Лучший пловец Гико — чемпион среди мальчиков. Правда, и другие ребята плавали хорошо.
Станет холодно в воде, ничего, солнце быстро обогреет и высушит.
На берегу много камешков, их выбросила река, но если поискать, найдётся местечко, где можно растянуться на мелком, горячем, золотистом песке.
На реку собирались все ребята из посёлка. И если пришёл, уходить никому не хотелось. И Сёмужке с Валерием, казалось бы, некуда торопиться. Но почему-то они часто стали уходить. Вот и опять Валерий тронул Сёмушку за плечо:
— Пора кормить твоих шелкопрядов. Скоро бабушка придёт, а при ней на шкаф не полезешь.
— Успеем, — Сёмушка не очень беспокоился.
— Взял гусениц, так и смотри за ними! — Валерий потихоньку показал кулак.
— Пойди покорми сам, — не то предложил, не то попросил Сёмушка.
— Твои шелкопряды! Ты их взял! — уже сердился Валерий.
— А тайна общая!
Совсем эта тайна не нужна была Валерию. Он без неё прекрасно обошёлся бы.
Так они часто шептались, потом начинали пререкаться. Когда кто-нибудь из ребят приближался к ним, мальчики сразу умолкали. Не раз замечали ребята, что во время игры в футбол или волейбол, то Валерий, то Сёмушка убегали сломя голову домой. Какие-то у них завелись секреты.
У других ребят не было секретов. Даже, когда приходили из колхоза школьники, тоже шелководы, и спрашивали: «Как там гусеницы — жители белого домика? Уснули или проснулись?» — гостей вели в белый домик, показывали всё — смотрите, нам не жалко. Хоть и соревновались, а ничего не утаивали друг от друга.
Вася Лопухов написал стихи «Послание китайским школьникам-шелководам» и сразу же всем прочёл. Кто-то сказал, что хорошо бы послать их в «Пионерскую правду», и Вася от удовольствия даже покраснел. Он не собирался печатать свои произведения, но если товарищи настаивают, почему не попробовать послать их в газету? Он даже вспомнил случайно, что многие поэты начинали печататься как раз лет в тринадцать-четырнадцать. В конце-концов он стал говорить как-то особенно внушительно и, несмотря на небольшой рост, поглядывал на товарищей чуть свысока.
Однажды в белом домике занялись «ответственной операцией», как сказала Кэто, начали убирать изгрызанные листья и чистить полки. Сменяли подстилки всегда в присутствии старших — Марины или тёти Нюши, чтобы среди вороха изглоданных, засохших листьев не осталось ни одной гусеницы.
Работа была в самом разгаре, когда дверь открылась и появился Давид.
Не будь все так заняты, его мигом бы обступили со всех сторон. Но разве можно покинуть рабочее место? У Кэто ведь зоркие глаза.
— У вас, я вижу, жаркая страда, — сказал он. — Поставь меня, Марина, работать, я ведь старый шелковод.
И верно, ловко и быстро Давид накладывал ветки, выбирал оставшихся гусениц.
Разговаривая о том, о сём, Давид между делом расспрашивал ребят, как их спортивные успехи, как идёт подготовка к выступлению самодеятельности. Ведь не за горами праздник «шёлкового урожая».
— А чем порадует нас поэт? — осведомился Давид.
Вася слегка порозовел. Скромно, но с достоинством ответил, что написал «Послание китайским школьникам-шелководам».
— Что ж, мысль хоть куда. Китайские школьники — наши друзья, — похвалил Давид.
