Если Москва – сердце России, то тогда Кузбасс – ее кишечник. Более-менее серьезный сбой в его работе моментально чувствует весь организм. Кемеровский оппозиционер Максим Учватов уверяет, что развал СССР пошел от шахтеров из Междуреченска: «Мужики из забоя вышли, а мыла в душе нет»[1]. Якобы рабочее возмущение переросло в полномасштабную забастовку десятков шахт. Горняки перекрывали железнодорожное сообщение и отправляли в столицу отряды злых активистов, которые молотили касками по брусчатке у Дома правительства. Это, может, и легенда, но после остановки работ на одной только шахте «Распадская» в мае 2010 г. (тогда в результате двух взрывов метана погиб 91 шахтер) производство коксующего угля в бескрайней России упало сразу на 11 %. На совещании у вице-премьера Игоря Сечина в Кремле обсуждалось, как не допустить остановки металлургических и химических предприятий, завязанных на уголь «Распадской». К тому времени в энергобалансе страны уголь составлял более четверти. Россия – едва ли не единственная крупная экономика, где доля угля только растет[2].
Кемеровскую область (в 2018 г. она официально закрепила за собой топоним Кузбасс) не поленились выделить из состава Новосибирской в 1943 г., хотя у Сталина и политбюро хватало тогда других забот. Но в Кемерово и Новокузнецке уже сконцентрировались столь грандиозные промышленные мощности, что управление ими из далекого Новосибирска не могло быть эффективным. По итогам войны новокузнецкой стали хватило на 50 тыс. танков и 45 тыс. самолетов. Война же вдвое увеличила мощности Кузбасса: одних только эвакуированных предприятий сюда перевели более 70. И большинство из них так и осталось здесь навсегда.
В Кемеровской области добываются золото, серебро, железо, марганец, бокситы, свинец, цинк. Но главное – каменный и бурый уголь. Даже во время войны местные разведанные запасы в несколько раз превосходили Донбасс и Воркуту, вместе взятые. И после 70 лет усиленной эксплуатации экономика Кузбасса по-прежнему строится на угле, которого в 2016 г. добыли вдвое больше, чем в звонкие советские времена – 230 млн тонн. Сегодня в области около 120 шахт и разрезов, и их число, как ни странно, растет: в 2017 г. открылся Трудармейский Южный разрез, заработали шахты им. Тихова и «Увальная». На Кузбасс приходится две трети российской добычи.
Общемировой тренд в том, что уголь в ведущих экономиках постепенно вытесняется газом. Еще в конце 1970-х британский премьер-министр Маргарет Тэтчер со страшными боями пошла на ликвидацию нерентабельной угольной отрасли Великобритании. В Германии при нынешней производительности запасы угля иссякнут к 2040 году. А в России все-таки сосредоточена треть мировых запасов, которых хватит на 500 лет. На Кузбассе, например, условия залегания удачные, себестоимость добычи невысока, и отрасль может оставаться рентабельной.
Тем не менее на некоторых шахтах до сих пор встречается довоенное оборудование, а собственники на каждом углу плачут: мол, рентабельность угля все же невысокая и перевооружать отрасль не на что. Шутка ли сказать: хороший комбайн, выдающий за смену 3 тыс. тонн угля, стоит 200 млн рублей, а построить с нуля шахту – 20 миллирадов. Как следствие, ежегодно в России происходит десяток аварий, уносящих жизни 100–150 шахтеров. И 80–90 % аварий приходится на Кемеровскую область.
Горняк из Прокопьевска рассказал мне следующее: «Все знают, что они продают уголь за границу по дешевке, чтобы поменьше платить таможенные пошлины. А уже там перепродают по рыночной цене, чтобы оставить прибыль за границей. Откуда я это знаю? Так мужики постоянно об этом говорят: у одного парня жена бухгалтер на шахте, а директорский водитель проговорился, что у шефа пентхаус в Нью-Йорке. А у нас тут «режим черного неба» каждую неделю – это значит, что окна лучше не открывать и детей гулять не пускать. Когда под Прокопьевском шахты горят, дым прямо из люков в центре города выходит. А что шахтеры? У нас такая психология: надо – значит, надо. Ради благополучия семьи мужик должен рисковать. Товарищ пошел – значит, и я пойду. Мы считаем свою работу русской рулеткой, многие отказываются менять фартовые каски, как положено, раз в три года. И нашим мужеством пользуются, на нас экономят, выжимают все соки».
Горняк в советские времена считался рабочей элитой – и многие еще помнят те времена. Молодой парень, добывавший уголек на Кузбассе, мог позволить себе сесть в пятницу в самолет и улететь на уик-энд в Сочи. А после распада Союза ему едва хватало заработка на еду. Государство прекратило дотировать угольную отрасль, у разрезов появились какие-то мутные новые хозяйчики, смотревшие на шахтеров, как солдат на вошь. Сегодня в забое зарабатывают в районе 100 тысяч рублей. Поэтому желающих уйти из профессии не так уж много: на обычном заводе доход будет минимум вдвое ниже. Тем не менее любой шахтер считает, что его права ущемляют.
