Тут надо отметить, что, услышав про Псковскую дивизию, Митя удивленно и радостно воскликнул:
– Надо же! Псков! Кто бы мог подумать?!
Трулль, однако, на это странное восклицание никак не отреагировал. Может быть, потому, что в этот момент подцепил какую-то рыбку, похожую на маленького судачка; но она сошла с крючка возле самого берега.
Когда Саше Трусову исполнилось восемнадцать, он был призван в армию. Служил, однако, не в Псковской, а в Ивановской девяносто восьмой воздушно-десантной, тоже гвардейской. Его часть, уточнил Трулль, находилась на границе Ярославской и Костромской областей. Служилось ему хорошо. С его детдомовским опытом, спортивными, как сейчас говорят, компетенциями и быстротой реакции он сразу же нашел правильный язык с другими призывниками. Что же касается офицерского состава, то этот состав каким-то образом прознал про Сашино исключительное умение ловить рыбу. В результате рядовой Трусов скоро получил прозвище «старшина для рыбалки» – то есть скоро был произведен в старшины и чуть ли не главной его служебной задачей стало устраивать интересные и уловистые рыбалки для старших офицеров, с особой боевой ответственностью – для приезжих армейских и гражданских начальников. Благо до великой русской реки было несколько километров, и в ней, Верхней Волге, «еще не совсем угробили нормальную рыбу».
Работа на аэродроме и служба в армии, как считал Саша, уберегли его от опасностей, которые поджидали «за забором» его товарищей по детдому. Те в большинстве своем не были подготовлены к самостоятельной взрослой жизни. Многие попали в исправительные учреждения (среди них – Рейно Сарви по прозвищу Носорог) или стали жертвами вредных зависимостей (как Юра Непринцев, Принц, который из театрального института угодил в клинику для наркоманов). Двое выпускников покончили жизнь самоубийством. Скрипача по прозвищу Чувак усыновили какие-то проходимцы, лишившие его и накопленных денег, и квартиры, в которой он был прописан.
Отцовские сослуживцы и в армии не теряли из виду «сына эскадрильи», гвардии старшину Александра Трусова, и по окончании службы предложили ему поступить в прославленное Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Ему были выданы образцовые рекомендации и ходатайство о предоставлении общежития на время вступительных экзаменов.
В Рязань Саша отправился через Кострому. Там в ожидании поезда на берегу Волги за Макарьевым монастырем разжег небольшой костерок и в «тихом, солнечном, ласковом одиночестве» (его слова) любовался великой рекой. И тут ему вдруг подумалось: «Ну, поступлю я в училище. Но в Рязани нет Волги. И где я там, спрашивается, смогу разжечь костерок?»
Разжигать при любых погодных условиях рыбачий костер и поддерживать в нем огонь Сашу в раннем детстве обучил отец, и он, Саша, очень любил это, как он выразился, «священнодействие». Он еще сильнее к нему пристрастился, когда вычитал, что своего рода огнепоклонником был его любимый Максим Горький; возле костра душа замечательного писателя якобы обретала «великий покой».
В Рязань демобилизованный Трусов, стало быть, не поехал. Два или три года (Трулль разные сроки назвал) странствовал по Волге, медленно перебираясь из одного города в другой. Всегда вниз по течению: Кострома – Нижний – Казань – Ульяновск – Саратов – Волгоград. Работал то грузчиком – в порту или в овощном магазине; то матросом и поваром – почти «посудником», как у Горького; тем же посудомойкой и сторожем в различных кафе и ресторанах. В Ульяновске, узнав о его вэдэвэшном прошлом, Сашу уговорили работать охранником; но на этой работе он не задержался, не желая, как он объяснил, ни сотрудничать с криминалом, ни противостоять браткам и авторитетам. В Саратове Александр устроился дворником и на целый год посвятил себя этой профессии.
Где жил и чем питался? По-разному жил: часто ночевал на вокзалах – железнодорожных, речных и даже автобусных; однажды почти три недели провел с бомжами в заброшенном бомбоубежище. Жительствовал в разнообразных комнатенках, углах, закутках и подвальчиках, которые ему предоставляли по месту работы. Когда устроился в Саратове дворником, его поселили в дворянском особняке, в просторном зале метров под шестьдесят, в три окна, с паркетом, с лепниной на потолке – «понтовал фон бароном». Питался тоже «разнообразно». Иногда голодал по нескольку дней. А в Казани гурманил в одном из тамошних дорогих ресторанов: работал в ночную смену, и после гостей всегда оставалось много недоеденных блюд; котлет одних было три сорта: полтавские, пожарские, по-киевски. (Тут Трулль облизнулся.)
