Судя по лицам сидевших в застолье, Торирова виса им пришлась по душе, особенно тем, кто был в ней упомянут. И все в ожидании смотрели на Эйнара.
А тот, сурово глядя на скальда, сказал:
– Неплохие стихи. И на языке понятном народу. За это придется тебя похвалить. Но под конец ты снова принялся за старое и вставил два кеннинга, не длинных, но к делу не подходящих. И если первый,
– Ты, как всегда, прав Эйнар, – поспешил согласиться с ним Торир. – Но разве не говорят знающие люди, что скальдам иногда боги внушают пророческие слова?
Судя по лицу Эйнара, он постарался нахмуриться. Но у него не получилось, и брови остались на прежнем месте.
Видно было, что он, Эйнар Эйнарссон по прозвищу Себезакон, доволен и благодушествует.
– С грехом пополам окончив Литинститут, я поступил на работу в издательство, – рассказывал Митя. – Мне обещали, что я буду переводить художественные книги… Но в прошлом веке у нас была замечательная школа переводчиков художественных текстов. Достойные ниши были заняты безусловными мастерами своего дела. А возле литературного ширпотреба неусыпно кружилось, угрожающе пикировало, свирепо клевалось… Пробиться через эту пернатую мафию с моими известными языками было почти невозможно. Даже с помощью отцовских знакомых… Директор издательства, встречаясь со мной в коридоре, либо виновато мне улыбался и обещал «что-нибудь придумать», либо, когда ему удавалось заприметить меня издали, исчезал по дороге: в чей-нибудь кабинет, за угол – в нишу, вверх или вниз по лестнице… Однажды он сам пришел ко мне, показал итальянский детектив и сказал: «Вот, видишь, бесхозный и с радостью мог бы тебе предложить. Но ты, как назло, не знаешь итальянского»… Он собирался уйти. А я возьми и скажи: «Раз бесхозный, давайте
– В придачу к итальянскому я еще шведский стал изучать, – продолжал Сокольцев. – Одно время мне стали сниться странные сны. Какие-то люди, похожие на древних скандинавов, во сне приходили ко мне и со мной заговаривали. А я никак не мог понять, чего они от меня хотят… Я раздобыл учебники датского, шведского и норвежского языков. Ни один из этих языков не совпадал с тем, на котором ко мне обращались мои ночные посетители. Тогда я подумал, что они, наверное, говорят на древнем норманнском. И, стоило мне так решить, они, эти «викинги», перестали ко мне приходить… Но я все равно стал учить шведский. Из нынешних скандинавских языков именно шведский показался мне самым близким, чуть ли не родным. Когда я на нем заговаривал, у меня часто возникало ощущение, что из меня прямо-таки льются слова, которых я никогда не учил и, вроде, не знал, а теперь вот вдруг понадобились, мгновенно нашлись и выплескиваются.
Все это Сокольцев рассказывал монотонно, на этот раз делая продолжительные паузы между фразами и то поднимая голову и провожая взглядом одиноких птиц, летевших в сторону реки, то пристально вглядываясь в закрывавший остров туман. Трулль тоже стал следить за птицами. Но Саша и Митя это по-разному делали. Проводив глазами птицу (то ли небольшую ворону, то ли крупную галку) до того места, где она исчезала в тумане, Дмитрий Аркадьевич в это место напряженно всматривался, а затем взгляд его возвращался в обратном направлении, по той же траектории, будто птица летела обратно. Трулль же никакой птицы уже не видел.
– Вы шведский тоже сами учили? – поинтересовался Саша.
