– Она, моя ванаэма – так по-эстонски – впервые меня увидела через месяц после похорон… Всё это время я жил у папиного лучшего друга. Дай бог ему и его замечательной семье, как летчики говорят, «чистого неба и мягкой посадки»!.. Явившись в Тапу, она со всеми изъяснялась только по-эстонски и через адвоката, которого привезла с собой… Она меня забрала и отвезла в интернат. В Нарву.
– В Нарву? – удивленно переспросил Митя.
– Да, в Нарву. Папины друзья предложили меня устроить в Таллин. Там, как они считали, был лучший в Эстонии интернат. Но она отвезла меня в Нарву… Думаю: специально на другой конец Эстонии… Она продолжала жить в Таллине. Одна в роскошной четырехкомнатной квартире…
– В Нарву? – еще раз переспросил Дмитрий Аркадьевич. – Любопытно.
Ведущий на него вопросительно глянул, будто хотел спросить, что же тут любопытного. Но не спросил и стал делать забросы, попутно рассказывая:
– Интернат, надо сказать, тоже был довольно приличный… И очень приличный, если его сравнивать с теми интернатами, о которых сейчас можно прочесть в Интернете… Нас хорошо и разнообразно кормили. Нас учили хорошие учителя. Мы были прилично одеты. В старших классах разрешалось заниматься в двух кружках – один из них должен был быть спортивным… У нас был свой пионерлагерь, который находился на берегу залива неподалеку от курортного городка Нарва-Йыэсуу – Усть-Нарва по-русски. Он назывался «Счастливое детство»… Повторяю: никаких зверств со стороны взрослых. Никто, скажем, не бил нас скакалками по пяткам. Никто не заставлял ночи напролет стоять в коридоре. В ванну с горячей водой нас не засовывали. Крапиву в трусы не запихивали… О подобных наказаниях рассказывали дети, которым случалось бывать в других детских домах… Были у нас, конечно же, свои «старшаки» – так их называют в русских интернатах, то бишь старшие пацаны. У нас их называли по-эстонски vanem или короче – «ваны». Некоторые наши учителя – как правило, женщины – прибегали к их помощи, так сказать, для воспитательной работы с нарушителями дисциплины и так далее, и так далее… Это, между прочим, в эстонском духе: провинился – обязательно будь наказан… Но бить малолетних
– Как вам это удалось? – спросил Митя, сострадающе глядя на Сашу.
Но тот словно не расслышал вопроса и радостно продолжал:
– Но еще раз вам повторю: образцовый и правильный был интернат. Настолько, что иногда думалось: если бы жили в тесноте, если бы голодали, если бы били и издевались, может, легче бы было.
– Как это? – снова спросил Митя.
– Не знаю, как объяснить… Смотрите. Наш интернат помещался в бывшем монастыре. Ванэмы жили на втором этаже в кельях, а мелкие, до восьмого класса, в больших каменных залах, которые когда-то были, типа, трапезной или чем-то еще. По ночам там обычно стоял гул, потому что ребята плакали и не всегда прикрывались одеялами… А рядом находилось старое кладбище, то ли шведское, то ли немецкое, еще с допетровских времен, с древними памятниками, фамильными склепами. От него что-то как бы загробное витало в воздухе, особенно по ночам… У нас в лагере под названием «Счастливое детство» по периметру шла сначала решетка, за ней – высоченный забор. Реально, как в концлагере или в тюряге!.. И дисциплина, тупая и безысходная. С утра до вечера одно и то же, все минута в минуту, под удары старинных часов. Они чуть ли не на каждой стене висели. А мы, как заключенные или как куклы какие-нибудь, под эти удары встаем, едим, учимся, готовим уроки, ложимся спать, чуть ли не писаем и какаем по команде… В Германии на некоторых ратушах можно увидеть такие часы. Они, кажется, глокеншпиль называются. Бьют куранты, открывается каменная дверка, из нее выезжают раскрашенные фигурки. Прокатятся по дуге и исчезнут. А через час снова, секунда в секунду, дверка откроется… Мрак! Мрак даже при ярком солнце!.. Нет, это трудно объяснить.
– Вы хорошо объясняете. Образно, – ласково похвалил Митя.
