– Ужасное чувство, – призналась Мона, когда вместе с друзьями смотрела на пылающие следы шин автомобиля Плюмбомбо.
Надувшаяся Тиффи сидела у нее на руках, прижав ушки, и бормотала что-то про «собаську».
– С ними Ван Хельсинг, поэтому все однозначно получится.
В голосе Бориса прозвучала необычная уверенность. Всего несколько месяцев назад после таких плохих новостей он бы заныл и спрятался в шкафчик.
– Для древнего вампира нормально такое развитие характера за довольно короткое время? – Честно говоря, Мона не стала бы спрашивать его об этом прямо здесь и сейчас, но она цеплялась за любую возможность отвлечься.
– Прошу прощения? – не понял он.
Рядом хохотнул Бен.
– Просто… ты кажешься таким, эм, храбрым, – начала Мона.
Хихиканье Бена сменились низким смехом:
– Она имеет в виду, что обычно ты зайчишка-трусишка.
– Ничего подобного! – Борис возмущенно скрестил руки на груди.
– Во время налета… – Договаривать Моне не пришлось, он понимающе закатил глаза.
– Мы были не готовы к такого рода нападению. Как тебе уже известно, мне неподвластны колдовские искусства. Но я не… трус… я о-осторожный. И…
– Очень
Теперь захихикала и Бенико возле него. Прежде чем Борис успел набрать воздуха, чтобы сказать что-то в свою защиту, подъехали два черных лимузина. За ними тянулся след из блесток всех оттенков радуги, из-за чего шедший мимо невинный прохожий сильно закашлялся. – О, как шикарно, – восторженно воскликнула Бербель.
Ее череп поплыл вперед, не обращая внимания на ступени, пока тело пыталось преодолеть лестницу и остаться при этом в целости и сохранности.
– Папа не ударил в грязь лицом.
Бенико побежала вслед за скелетихой, Бен и Кензо направились за ней. Сахарная Эльфийка тоже оставляла за собой облако пыльцы, такое же розовое и плотное, как ее кружевное платье, из-за чего Мона, Борис и Амелия немного отстали, чтобы дождаться, пока этот слащавый кошмар развеется.
– Мотивирован, – пробурчал вампир себе под нос.
– Что тебе так нравится в Мартине Ван Хельсинге? – полюбопытствовала Мона. Борис лишь одарил ее хмурым взглядом прищуренных глаз. – Я тебя умоляю, ты его вообще видела? Это воплощение… порядка и справедливости?
– Мускул и квадратного подбородка?
– Этого тоже…
– Усов.
– Только попробуй засмеяться, – прошипел Борис.
– Ты уже забыл, как он с тобой обращался? – Мона решила выразить свою обеспокоенность.
– Разумеется, не забыл. Я ужасно себя чувствовал. И говоря о мотивации: это мне и важно. Некоторые вещи, к которым стремятся эти Носдорфы, не просто так звучат настолько заманчиво. – Он кашлянул. – Я долго об этом думал, – продолжил Борис, понизив голос. – Но мы, вампиры, способны добиться заслуженного равенства и без чудес. И тем более без преступлений. Только вот… когда живешь две тысячи лет в тени, это оставляет свой отпечаток. Ты миришься с этим. И вдруг – открытый мир, мы рассказали о себе. У нас наконец появляются другие возможности. Нас слышат. И я не допущу, чтобы какие-то невесть откуда взявшиеся Носдорфы разрушили все, за что мы так долго боролись.
Мона посмотрела вслед. Она не могла не заметить, как мечты Бориса перекликались с ее собственными. Мона и сама всего пару месяцев назад осознала, какие возможности предлагало ей открытое магическое сообщество. А Борис за две тысячи лет нежизни не смел и мечтать о чем-то вроде свободы. Неудивительно, что он внезапно стал вкладываться в достижение своих целей.
– Я просто боюсь, что тебе сделают больно, – прошептала Мона и покосилась на Бориса.
– Это неизбежно. Бороться за справедливость всегда больно. Я… через многое прошел, Мона. Но ценю, что ты за меня беспокоишься. – Он похлопал ее по плечу, а затем протянул руку. – Итак? Слышал, мы празднуем чью-то свадьбу. И к тому же боюсь, что нам сейчас начнут сигналить.
Но раздался только нетерпеливый лай Бена.
Когда Филлип снова закрыл окно, его лампочка приобрела мертвенно-бледный оттенок.
– Кажется, меня тошнит.
В зеркале заднего вида ненадолго показались глаза Петера. Глубокие морщинки у него на лбу могли быть выражением сострадания, однако голос дрожал от подозрительного веселья.
– Боже ты мой, неужели в тебе еще осталась эктоплазма.
– Шестимерные машины, – почти неразборчиво прохрипел Филлип. Когда он впервые почувствовал подкатывающую тошноту, из-за расположения лица на животе ему пришлось высунуться из окна чуть ли не целиком. – Кто вообще такое придумал?
– Через два часа будем в Лондоне, – нараспев объявил Петер.
– Мы могли бы сесть на самолет и… клянусь прыщавой задницей Аида, – с трудом выдавил акефал, опять открывая окно.
