Богдан Захарович вышел из своего кабинета ровно в двенадцать часов, он был в парадной генеральской форме, на груди блестело несчетное количество орденов и медалей. Пожав руку Миронову, он поклонился Евгении Ивановне и пригласил ее в кабинет.
Кабинет был огромный, светлый, посредине стоял большой стол буквой «Т», обтянутый зеленым шерстяным сукном. Около высокого, широкого окна стоял стол с разнообразными яствами. Столько кушаний и в таком количестве Евгения Ивановна не видела, наверное, с молодых беззаботных лет.
Кобулов пригласил Меньшову садиться за стол. Она перекрестилась по православному обычаю и села на венский стул. Тут же капитан Петухов внес вскипевший небольшой электрический самовар, Кобулич, как ласково называл своего верного палача Л.П. Берия, налил Евгении Ивановне в симпатичную фарфоровую кружку чая, а себе в стакан с подстаканником и бросил в него толстый кусок лимона. Генерал пригласил ее кушать все, что стоит на столе. Женщина съела бутерброды из свиной сырокопченой колбасы и швейцарским сыром и два небольших пирожка с мясом и вареньем, оказавшихся очень вкусными.
Генерал ел много и все подряд, запивая чаем. Он много говорил о чудесной и теплой московской весне, рано распустившихся в этом году московских деревьях. Природа, по его словам, радовалась победе над германским фашизмом.
Откормленный и тучный, он после двух стаканов чая раскраснелся, пот обильно стекал у него по шее за мундир, который он тщетно пытался вытереть носовым платком.
Вызвав кнопкой звонка Петухова, он приказал тому, чтобы заходила Валентина Петровна. Вошла средних лет женщина, с портфелем в руке. Она уселась за маленький столик и стала вытаскивать писчую бумагу, авторучки с карандашами. По-видимому, это была стенографистка. Капитан по указанию Кобулова который удалился в комнату отдыха, собрал всю еду в широченную авоську и унес к себе в приемную.
Минут через 10 появился Богдан Захарович уже в цивильном костюме, посвежевший. Он сел напротив Евгении Ивановны, строго взглянул на нее, затем улыбнулся и сказал: «16 апреля 1945 года, будучи опрошенной в Ченстохове, вы показали, что вами в 1918 году из Екатеринбурга была вывезена дочь бывшего русского царя Татьяна Николаевна Романова. Эти ваши показания соответствуют действительности?»
Она быстро ответила: «Да, соответствуют». И далее Евгения Ивановна бойко повела рассказ о том, о чем уже поведала совсем недавно в Ченстохове А.В. Баранникову. И тут с ней что-то случилось, то ли прием пищи расслабляюще стал на нее действовать, то ли улыбка генерала, говорившая ей, что им уже все известно, но пожилая женщина уже в начале допроса заплакала, слезы ручьем полились по ее морщинистому лицу. Вспомнив о платках в кармане, она быстро вытерла слезы, отпила из стакана, стоявшего рядом с ней, воды и тихо, прося как бы прощения, произнесла:
– Я с самого начала допроса стала показывать неправду, запуталась и вынуждена была выдумывать то, чего на самом деле не было. Да, все это неправда, я запуталась и чем дальше показываю, тем больше нагромождаю всяких небылиц.
На это Кобулов ей заметил:
– Вам совершенно незачем лгать. Надо показывать только правду.
Евгения Ивановна ему ответила:
– Я это и решила сделать. Прежде всего прошу записать, что Татьяну Романову из Екатеринбурга я не вывозила. А монахиня, выдающая себя за дочь бывшего царя Николая Романова Татьяну, на самом деле является моей родной дочерью от брака с И.И. Меньшовым – Натальей Ивановной Меньшовой. Прошу разрешить мне рассказать вам всю правду.
Кобулов недовольным тоном произнес:
– Рассказывайте.
Свое повествование Евгения Ивановна начала издалека:
– Я урожденная Хрисанфова-Гулевич Евгения Ивановна, дочь военного фельдшера, жителя г. Калуги, родилась там в 1878 году, где в 1894 году вышла замуж за Меньшова Ивана Ивановича – счетовода Сызранско-Вяземской железной дороги. В 1895 году у меня родилась первая дочь Валентина, а в 1897 году Наталья. Обеим дочерям я дала хорошее воспитание и образование. Валентина и Наталья учились в Калужской гимназии и дома у репетиторов обучались языкам и музыке.
В 1917 году в Калуге начался голод, в связи с чем мы с мужем, продав недвижимость в Калуге и Моршанске, выехали в Киев. Зимой 1919/20 года муж заразился тифом и через некоторое время умер.
Незадолго до прихода в Киев польских войск обе мои дочери приняли католическую веру.
Тут Кобулов прервал Евгению Ивановну и спросил:
– Что их побудило принять католическую веру?
Меньшова замолчала, по-видимому, обдумывая ответ, затем отрицательно покачала головой и ответила:
– Не знаю. Мне кажется, что на них оказали влияние католические ксендзы, с которыми они познакомились в Киеве, из них я помню одного Скальского.