Стоя, Наталья долго рассматривала свою новую обитель. Затем попыталась пододвинуть табуретку к столу, но она оказалась прикрученной к деревянному полу, укреплен был и столик. Камера была маленькая, всего длиной в шесть шагов и шириной в три. Вдоль противоположных стен две железные кровати, а на стене полка. Вторая кровать без спальных принадлежностей, скорее всего она предназначалась для «подсады» при внутрикамерной разработке арестованного. Она заметила еще «в крупную клетку» окно, прикрытое снаружи тонкой решеткой, а еще отметила дверь «с глазком» и закрывающимся снаружи оконцем для передачи тюремной пайки. Ни городского шума, ни лучика дневного света, лишь в углублении над дверью она видела, когда ее вели в камеру, по-видимому, круглосуточно горела электрическая лампочка. В затемненном углу белел унитаз без крышки, а рядом находилась небольшая пожелтевшая раковина, откуда текла холодная вода.
Она плюхнулась на табурет и, обхватив руками голову, застонала, а затем горько заплакала. Бедная «Монашка» вспомнила своего полковника.
Потянулись томительно длинные дни и леденящие холодные ночи, ведь у нее не было никаких теплых вещей, больше всего ее донимало ночью гробовое молчание в камере и нескончаемая мышиная возня и писк у нее под кроватью. Временами она вспрыгивала на кровать, топала по ней ногами, но мыши были заняты своими делами и не обращали никакого внимания на нее.
И еще она начала почему-то стремительно худеть. Землистый цвет лица даже как-то отметил на допросе Влодзимирский. Он допрашивал тогда ее ночью, начал в полпервого, а закончил в начале четвертого. И уже в конце допроса сказал, что ему совсем не нравится землистый цвет лица и ее истощенность. Он пообещал что-нибудь подумать об ее усиленном питании.
Нужно отметить, что Меньшова чувствовала себя как-то спокойнее на допросах у этого светловолосого и голубоглазого красавца. Он не пугал ее всевышними карами и не кричал на нее. Допросы протекали в форме беседы. Она отметила у него на правой руке флотскую романтическую татуировку – якорь, сердце и меч. Эта татуировка осталась у него напоминанием о молодости, о времени, когда он работал боцманом-рулевым в Севастопольском военном порту.
Она решила пожаловаться Льву Емельяновичу, что ночью в камере сильно страдает от холода, ее привезли с дачи и она с собой не взяла никаких теплых вещей. Следователь пообещал разобраться с этим. И нужно отметить, что он сдержал свое слово. 7 июля 1945 года старшина Г.Ф. Морозов посетил заключенную № 83 и передал ей сверток с вещами, который собирала, по-видимому, сестра Ирина Данилович. В него она положила и зеркальце. Однако по тюремным правилам передавать заключенным зеркала категорически было запрещено. Поэтому его вернули лейтенанту Смирнову, который привез этот сверток.
В нем находились дамские ботинки, костюм шерстяной, два платья, рейтузы байковые и гетры шерстяные, несколько платков, в том числе и носовых, чулки и носки, два куска туалетного мыла, зубная щетка и зубной порошок. С этого времени ей стало как-то легче на душе, она с вечера натягивала на себя все самое теплое и почти сразу засыпала, не слыша уже и мышиную возню в камере.
В этот же день заключенной № 83 передали одну столовую и чайную ложки, две глубокие тарелки и фарфоровую кружку. При этом персоналу тюрьмы было указано, чтобы эти предметы после мытья возвращались в камеру.
Прошло не так много времени, и к начальнику внутренней тюрьмы полковнику А.Н. Миронову из секретариата следственной части по особо важным делам НКГБ СССР поступила служебная записка с довольно богатым продуктовым набором:
1. Хлеба белого – 12 кг.
2. Икры – 750 гр.
3. Баранины – 1500 гр.
4. Масла сливочного – 600 гр.
5. Сахара – 600 гр.
6. Чая – 100 гр.
7. Печенья – 1500 гр.
8. Крупы гречневой – 1500 гр.
9. Риса – 1500 гр.
10. Сгущенного молока 3 банки.
Начальник секретариата майор Хомич просил А.Н. Миронова дать указание организовать дополнительное питание арестованной № 83.
12 июля 1918 года президиум Уральского областного совета обсуждал вопрос о царской семье. В связи с тяжелым положением на фронте суд над Романовым, естественно, отпадал. Переводить куда-нибудь царскую семью, – по мнению членов президиума совета, – было небезопасно, так как вокруг Екатеринбурга уже бродили отряды белых. Военное командование в своем докладе утверждало, что положение Екатеринбурга чрезвычайно тяжелое.