Как ни настаивал митрополит на ее отъезде в Венгрию, как не предупреждал ее об опасности, грозящей ей от русских, она категорически отказалась от его предложения и заявила:
– Все приму с благодарностью от своих русских братьев. Татьяне, может быть, что-нибудь бы и грозило, а ведь я обыкновенная русская девушка, играющая роль. И, наконец, если будет нужно – все расскажу.
Митрополит ужаснулся этим словам, посмотрев на нее очень пристальным взглядом, как бы в недоумении воскликнул:
– И ты могла бы осрамить своими признаниями святую католическую церковь, которая с юности приютила тебя.
Наталья не нашла ответа на эти слова, только повторила решительно, что от русских бежать вовсе не намерена и если будет нужно, ошибки юности в отношении родины исправит. Митрополит был сильно взволнован этим разговором, так как попросил ее вернуться в свои комнаты и даже другие дела отложил на следующий день.
Тут нужно пояснить, что Наталья, отказываясь от отъезда в Венгрию, где в то время действовал ряд монастырей ордена Святого Василия Великого, не грешила против правил этого ордена и монашеских обетов, так как одно из правил приказывает каждой монахине проживать до смерти в монастыре, куда поступила, и никакая духовная власть не могла принуждать ее менять местожительство. Поэтому после разговора с его преосвященством совесть ее была чиста, и она оставалась спокойной.
14 февраля 1944 года в день праздника Трех Святителей в домашней церкви дворца Святого Юра она произнесла первые иноческие обеты ордена Святого Василия Великого – вместе с этим получила звание католической инокини. Лишить монашеских обетов мог ее только папа римский и только после каноничного духовного суда. Каждая инокиня представляла из себя собственность церкви, на нее не распространялись гражданские права.
Перед отъездом в монастырь его преосвященство показал Наталье фотографические снимки рукописей «воспоминаний Татьяны». Он также сообщил ей, что нашел издателя этих воспоминаний, которые должны издаваться в Берлине.
Вернувшись в монастырь в середине февраля, Наталья снова погрузилась в работу с ранеными и больными, которых становилось все больше, нужно было расширять монастырскую аптечку, так как за лекарствами приходилось ездить в город Ходоров, находившийся от монастыря в 20 километрах. Ей надоело вести эту тяжелую и опасную работу, и она стала думать о том, чтобы монастырским приемным покоем руководил какой-нибудь врач.
Этими мыслями она поделилась в своем письме с митрополитом. Его преосвященство ей ответил, что желание возглавлять монастырский приемный покой изъявил ее хорошо знакомый доктор Красовский, проживавший тогда в Варшаве. Матушка игуменья дала свое согласие на прием доктора на работу в монастырь.
Была середина марта 1944 года, когда в одно прекрасное утро во время монашеских молитв в монастырскую церковь вошел доктор Красовский. Он сильно постарел. Наталье тяжело и больно было на него смотреть.
После хора он пожелал увидеться с матушкой игуменьей, которая хорошо его приняла, предложила ему принять участие в занятиях монастырского приемного покоя. Но доктор был так измучен и, очевидно, болен, что нуждался в отдыхе.
После нескольких дней отдыха в совершенном одиночестве, так как доктора поместили в отдельном от монастыря доме – «Студион», он согласился работать при монастыре в качестве врача приемного покоя. Оставшись с Натальей наедине во время общей работы в аптеке, доктор признался, что, увидев ее в траурной монашеской одежде, понял, что между ними все кончено – даже дружба, поэтому страшно страдал.
Он окончательно разошелся с женой Марией. Очутившись в монастыре, решил все свои силы, все заработанные деньги – всего себя отдать на дело ордену, в котором она произнесла обеты.
Появление доктора в монастыре встревожило бандеровцев, которые боялись советской разведки, поэтому через несколько дней после его приезда в монастырь они потребовали отчета от монастыря относительно личности доктора. Они сразу невзлюбили Красовского. Матушка игуменья, имевшая большое влияние на настроение националистов, сказала им, что доктор является Натальиным родственником. Это отчасти их успокоило, и они великодушно оставили его в покое. Когда снова в монастырь на санитарные курсы прибыли 25 девушек, матушка игуменья предложила доктору принять участие в преподавании санитарных наук и тут же встретилась с упорным отказом доктора.