С мая у бандеровцев стали возникать тревожные настроения, они начали все чаще и громче говорить о победах советских войск. Стали куда-то перебрасывать свои силы. Больных и раненых становилось все больше. Часто националисты болели чесоткой и брюшным тифом, поэтому в монастырской аптеке постоянно изготовляли разные противочесоточные мази. Приходилось ездить по селам и деревням делать прививки против тифа. Из-за этой работы приходилось не спать целыми ночами.
В июле 1943 года, когда бандеровские предводители явились в монастырь известить о том, что нужны опять санитарные курсы для украинских девушек, Наталья попробовала отказаться от навязанной ей роли. При этом подчеркнула, что, как русская женщина, она не считает нужным принимать участие в украинской политике. Говорил с ней какой-то очень важный предводитель, имевший кличку Зеленый.
– Ну что же, не захотите нам помогать – разве мало деревьев в парке? – Он захохотал и продолжил: – А работы-то всего пять минут, веревка тоже найдется. Мы уж для вас ее не пожалеем, будьте спокойны.
Пришлось Таисии делать все, что ей приказывали. В начале октября около монастыря Подмихайловце и в ближайших от него селах разгулялась страшная кровавая оргия ненависти украинцев к полякам. Бандеровцы вырезали целые польские семьи, жгли дома, разрушали римско-католические церкви. В эти дни Наталья пролила много горьких слез, ей искренне было жаль поляков, которых она полюбила, ведь именно Польша ее приняла и приютила в тяжелое для нее время.
Удивляла тогда жестокость галичан и бессердечие живших с ней монахинь. Все известия об убийствах и пожарах в польских семьях монастырь принимал с нескрываемым восхищением. Во время поездок по деревням и селам она все больше огорчалась и возмущалась ужасным разрушениям польских домов и хозяйств, сотворенных руками нацистов.
Немцы как-то очень вяло спешили помочь несчастным, поэтому все чаще и чаще вспыхивали пожары, а поляки в ужасе бежали.
Матушка игуменья тем временем занималась немецко-украинской политикой, а дружба ее с немцами была так велика, что даже на такие интимные монастырские обряды, как постриг, матушка Моника приглашала немецких жандармских офицеров, которых после торжества вместе с сестрой Стефанией Млынарской обильно угощала.
Пьяные немцы веселились в монастыре, кричали в монастырской приемной здравицы в честь Гитлера и его партии.
В начале ноября в монастырском доме «Студион» вновь были открыты курсы для санитарок, опять Наталья была единственной на них преподавательницей.
Часто посещая раненых бандеровцев в начале 1944 года, Наталья поняла, что среди них все больше и больше растет тревога, и одновременно появилась удивительная смелость в отношениях с немцами, все чаще и чаще они нападали на них в лесах и на дорогах, убивали их и отнимали оружие. Этими подвигами они, не стесняясь, громко хвалились. Нападения на немцев совершались все чаще и чаще, поэтому ее все больше и больше возили в дальние села к раненым и не было возможности защититься, так как националисты много раз грозили сжечь монастырь и повесить Таисию в случае отказа работать на них, поэтому она ездила по селам и выполняла их задания.
2 февраля Наталья получила от митрополита письмо, в котором он просил ее приехать. Так как 12 февраля – на праздник Трех Святителей она думала произнести первые, ионические обеты в ордене Святого Василия Великого, матушка игуменья, желая, чтобы это большое в жизни каждой монахини событие произошло в присутствии его преосвященства и во дворце Святого Юра, решила ехать с ней во Львов.
В Галиции в это время стояли суровые морозы, и Наталья очень неважно себя чувствовала из-за частых ночных поездок к раненым в обществе вооруженных бандитов. Поэтому она радовалась возможности поехать во Львов, где можно было хоть несколько дней находиться вне опасности.
Они приехали во Львов 9 февраля, где Наталья сейчас же была вызвана к его преосвященству, который, как сказал ей лакей Стефан, с большим нетерпением ее ждал. Митрополит являлся немного самодуром, любил, чтобы все его команды немедленно выполнялись, поэтому она должна была сейчас же с дороги, после бессонной ночи появиться в кабинете его преосвященства.
После первых слов приветствия митрополит, посадив ее, как всегда, напротив себя в глубокое кресло и не спуская с нее глаз, начал говорить, что ей необходимо выехать в Венгрию, так как для всех в Галиции стало совершенно ясно, что русские должны там появиться не позже как весной или летом 1944 года. Его преосвященство сказал, что просто не представляет себе ее жизни в государстве, занятом русскими.
– Но почему же? – удивленно спросила она.
– Потому что Татьяна не может работать в безбожной России. Напротив, из вас Рим хочет создать живой упрек красной России. Татьяна Романова – католическая монахиня – не может согласиться с новой Россией. К тому же мы так постарались, что каждый ребенок в селах и деревнях, окружающих монастырь, скажет, что сестра Таисия – монахиня-василианка есть Татьяна Романова и русские несомненно этим займутся. А что делать тогда?