В фонде «Касса Министерства императорского двора» имелись за 1911—1914 годы в копиях и подлинниках документы о пересылке денежных сумм в русской и германской валюте Банкирской конторе «Мендельсона и К°» в Берлине, о перечислении этой конторой разных сумм в города Копенгаген, Лондон, Биаррицу, Неаполь и др. В деле этого фонда под названием «Разная переписка» был выявлен обзор деятельности кассы за период с 25 октября 1917 года по 20 сентября 1918 года, в котором по состоянию на 3 сентября 1918 года был указан остаток на текущем счету в Банкирской конторе «Мендельсон и К°» в Берлине наличными 1 819 369 руб. 41 коп. и процентными бумагами 1 840 000 руб. Всего значилось 3 659 369 руб. 41 коп.
Таким образом, как свидетельствовали выявленные в архивах Главного архивного управления НКВД СССР документальные материалы, царская семья имела денежные ценности только в банках Германии. Никаких сведений о том, что Николай II переправил в январе 1917 года в Англию 5 миллиардов рублей, выявить не удалось.
В один из весенних солнечных дней полковник Садовник вернулся из Москвы злым и раздраженным. Весь обед он просидел за столом молчаливым, бросающим испепеляющие недобрые взгляды на ничего не понимающую «Монашку». Отобедав без особого аппетита, они сразу направились в сад, где можно было поговорить без свидетелей. Отойдя с десяток метров от дачного дома, полковник взял «Монашку» за руки и, глядя ей в глаза, заявил, что хочет откровенно поговорить с ней, так как совершенно не верит в то, что она – Татьяна Романова. Пора ей закончить играть с ним.
Выдуманная ею история с переводом огромной денежной суммы Николаем II в Англию не подтверждается проверкой. Да, император Николай II деньги для своих детей переводил, но только в далекие, еще довоенные годы. Переводил их не в банки Англии, а Германии.
«Монашка» стояла зардевшаяся, с опущенной головой, боясь взглянуть на разгневанного полковника. А он все больше и больше сердился, назвав ее обманщицей. Требовал раскрыть ему свое настоящее имя. Потом Садовник, волнуясь, обнял молчавшую «Монашку» и заявил, что его чувства от ее признания не изменятся, кем бы она ни была.
И опять началась ссора. «Монашка» кричала на него, что она – Татьяна Николаевна Романова, ей ничего не надо придумывать, она рассказала лишь то, что слышала от отца. Если это не так, пусть ваши полицейские ищейки докажут обратное. Они еще долго ходили по саду. «Монашка» больше молчала или отвечала на вопросы Садовника так уклончиво, что ему трудно было что-нибудь понять.
Прошло несколько мучительных дней. Полковник мучился, опять заболел и слег в кровать. Страдала нравственно от ссоры и «Монашка». В это время к ней все чаще и чаще стала приходить навязчивая мысль о самоубийстве. Как бывший монастырский медицинский работник, она прекрасно знала латинский язык, на каком врачи пишут рецепты. Однажды она выписала себе 50 порошков люминала и попросила молоденького лейтенанта Колю Смирнова приобрести его для нее.
Лейтенант, выполнявший все поручения «Монашки», к вечеру достал ей необходимое лекарство. Но решиться на исполнение своей задуманной мысли она сразу не смогла. А ссоры ее с полковником все продолжались, жизнь для нее становилась невыносимой.
В конце апреля 1945 года «Монашка» находилась в крайне нервозном, неуравновешенном состоянии, это отмечали все обитатели дачи. С ней не раз говорила «хозяйка дачи» – Елена Владимировна Хорошкевич, которой она жаловалась на неопределенность ее положения в Москве, отсутствии у нее уверенности в возвращении в монастырь, опасениями за свою жизнь.
Но главную роль в таком ее неуравновешенном состоянии играла все возрастающая любовь «Монашки» к Садовнику. В последнее время она потеряла способность скрывать свое увлечение. Стыдясь «хозяйку дачи» и сестру Ирину Данилович, «Монашка» постоянно искала возможности быть с полковником, часто заходила к нему в комнату, ревновала его.
Бурную сцену ревности она разыграла в один из апрельских вечеров, когда обслуживавшая их девушка Нюра пришла звать их на ужин. Появление ее у полковника вызвало веселье и шутки. Он обнял девушку за плечи и назвал ее своей невестой. Ох, что же было с «Монашкой», она рыдала несколько часов, отказалась ужинать, а утром завтракать.
Ее успокаивали Елена Владимировна Хорошкевич, сестра Ирина и даже молоденький лейтенант Смирнов, но все было напрасно. Полковник отказался говорить с ней, заявив, что «она задурила и сама придет просить у него прощения». Действительно, ночью «Монашка» несколько раз заходила в комнату к полковнику и просила у него прощения, повторяя, что она не может видеть, как он в ее присутствии обнимает другую женщину. При этом она говорила:
– Я удивляюсь, как я не ударила эту наглую девку.
Полковник отказывался простить ее, и тогда «Монашка» разбудила сестру Ирину и за руку потащила ее в комнату к полковнику, настаивая, чтобы та просила Николая Арсентьевича простить ее. Так без сна прошла вся ночь.