За все дни, что она лежала с нами в палате, ее никто ни разу не навестил. Тумбочка рядом с ее кроватью пустовала – тараканы напрасно исследовали ее выдвижные ящики, перебегая из одной щели в другую. Приносимые санитарками больничные завтраки и обеды оставались нетронутыми. Когда приходил доктор, девочка поворачивалась и молча поглядывала на него из-за краешка рваного одеяла. Доктор не задавал ей никаких вопросов, лишь без слов бегло осматривал ее, мерил температуру и давление, делал отметку в истории болезни и поспешно уходил.
Будь я на месте доктора, тоже бежала бы от нее, как от чумы. Хотя поначалу искренне хотела ей помочь хоть самую малость. Как-то раз я в порыве неуместной заботы подъехала к ней в своей коляске, чтобы угостить маминым домашним пирогом со шпинатом и горячим какао из термоса. Девочка повернула ко мне пустое лицо, такое некрасивое и жалкое, какое обычно бывает у изгоев, и тоскливо взглянула на меня воспаленно блестевшими глазами, полными такого запредельного отчаяния, что я невольно вздрогнула и отшатнулась. Мне показалось, будто я смотрю в кишащую кошмарами бездну. Той ночью я ворочалась в постели, стискивая зубы от боли, и никак не могла уснуть: в темноте палаты мне мерещилось лицо несчастной девочки-самоубийцы. Я легко вообразила себе ее прежнюю жизнь: безжалостное, совершенно скотское равнодушие родных, которые до сих пор не появились в больнице, хотя наверняка знали, в каком состоянии находится их ребенок; жестокая травля в школе, из-за которой на ее лице навсегда застыло выражение безнадежности и муки; безответная любовь, которую она не смогла преодолеть в одиночку, и решила, что проще один раз шагнуть с крыши, чем изо дня в день терпеть эту выматывающую душу боль.
Я понимала эту девочку, как никого другого, и всем сердцем жалела ее. Но ее выбор – умереть – казался мне глупой и ужасной ошибкой. Лично я умирать не собиралась. В первые дни после того, как меня сбила девица на черном «ауди», мне было настолько больно и страшно, что я часто задумывалась о смерти. Когда я узнала, что Саша не придет, потому что хочет запомнить меня здоровой, меня настолько поразила бесчеловечность его слов, что я хотела умереть, лишь бы только этого не слышать. Но теперь я окончательно и твердо приняла решение продолжать жить и снова стать счастливой. И пусть мне отныне не суждено носиться на велике по летним улицам моего родного города и Саша, узнаваемый с любого расстояния по своей неизменной шляпе-котелку, больше не поедет вслед за мной! Пусть я никогда не сношу ни одной пары туфель и буду ходить и танцевать только в сладких снах! Пусть не получится у меня нормально доучиться в школе вместе со здоровыми людьми! Я не буду отчаиваться. Я буду кататься по городу в коляске с новыми друзьями! Я займусь плаванием, потому что в воде не так ощущается груз неподвижных ног и бессилие! Я доучусь в классе коррекции, а если понадобится, мама возьмет еще один кредит и наймет мне репетиторов, чтобы я хорошо окончила школу и поступила в университет! Я хочу изучать дизайн одежды. Если уж не получилось стать моделью, попробую войти в мир моды через другую дверь. Я никогда не забуду Сашу, но любовь к нему постепенно потеряет былую яркость и угаснет, словно уголек потухшего костра. А дальше – как знать? Возможно, я буду одинока до конца своих дней. Ведь настоящая любовь бывает в жизни только раз… Или я не права?
– Чего ты там вертишься и скрипишь кроватью? – недовольно прошептала с соседней койки Ирка.
– Не спится, – шепотом ответила я.
– Голодная, что ли? – удивилась Ирка. – Или спина болит?
– Ты прямо как моя мама, – улыбнулась я в темноте. – Если не спится, значит, надо покушать.
– А что? Давай и в самом деле поедим чего-нибудь? – приподнявшись на подушке, предложила Ирка. – У меня есть колбаса, сгущенка, соленые огурцы. Чайку заварим.
– Тихо ты! – Я прижала палец к губам. – Какой чаёк! Твой чайник гудит, как паровоз! Всю палату разбудим!
– Тогда пойдем на лестницу курить! – неожиданно позвала Ирка.
– Я не курю, – растерявшись, пролепетала я.
– Собирайся! – Ирка была неумолима.
Путаясь в пододеяльнике, я кое-как выбралась из постели и, с трудом переместившись в кресло, вопросительно взглянула на Ирку. Она накинула халат, завязала волосы в пучок и зашуршала пакетом.
– Чего ты там копаешься? – возмущенно зашептала я.
– Погоди, сейчас пойдем, – отозвалась Ирка, пряча какой-то крохотный сверток в карман халата.
Она потихоньку выкатила меня из палаты и повезла по коридору в сторону лестницы. На посту палатной медсестры не было ни души, поэтому мы без труда проскользнули на лестничную площадку, где было накурено и вовсю гулял сквозняк. Ирка достала из кармана сверток, медленно развернула его, зажала между пальцами какой-то небрежно скрученный окурок и щелкнула зажигалкой. Коротко вспыхнул огонек, на мгновение озарив ее строгое сосредоточенное лицо. Окурок тихонько затрещал. Потянуло сладковатым дымом.
