— Я с ним связан. Это сложно объяснить. Мы слишком глубоко в его памяти. Нужно идти вперёд.
Дорога в джунглях сменилась пирамидами и каменными зданиями. Город клином врезался между рекой и парой заросших джунглями пиков. Над улицами висели яркие алые вымпелы, а на перекрёстках заливались трелями птицы в клетках. Видение дёргалось и рассыпалось. Старик пытался управлять тем, что видел. Если это действительно воспоминания Проклятого, хотя бы понятно, как я понимаю на слух архаичный португальский.
Очень странное и неестественное занятие — воспринимать мир чужими глазами, ощущать запахи давно уже несуществующего города и слышать голоса людей, которые умерли многие века назад. И даже тактильные ощущения — чужое восприятие натянуто поверх тебя, словно костюм. Наверное самое необычное, что я испытывал в жизни. И хуже всего, я слышал его мысли. Не то чтобы прям вот слышал — но воспринимал как собственные, только совершенно неконтролируемые.
Мир слегка расплывался. Малозначимые детали оказывались неполными. Серые пятна на ярком ландшафте. Время стремительно неслось и тут же замирало до невозможно медленного. Звуки искажались. Неинтересные разговоры превращались в фоновый шум. Ну да, память человека — так себе записывающее устройство.
Жители города заполняли улицы. Почти все склонились в страхе. Я приказал своим людям убить нескольких из тех, кто не кланялся, чтобы знали, как бросать вызов своим новым правителям. Моя крохотная армия прошла в сердце континента дальше, чем любые конкистадоры до меня. Я намеревался присвоить все богатства города. Мои люди шли к центральному дворцу, пики и мушкеты наизготовку. Многие люди отводили глаза, чтобы не смотреть на одоспешенных всадников. Дикари.
Местные боялись не зря. Мы втоптали их армию в кровавую грязь несколько часов назад. Я потерял семерых бойцов и несколько сотен местных наёмников. Враг потерял больше тысячи. Их армия существовала для церемоний и парадов, только для показухи и грабежа деревень ради новых рабов и человеческих жертвоприношений. Свою армию закалённых ветеранов я подготовил для убийства и грабежа. На самом деле город защищала его отдалённость, а не сила оружия, но и этой защите настал конец.
Монахи радовались. Мы отправим души местных к Господу, тем либо другим путём. Люди сохраняли боевой дух. Впереди трофеи, золото и женщины, больше, чем они когда-либо могли себе вообразить. От немедленного грабежа их удерживали только страх перед моим гневом и верность лидеру. Они боготворили меня, а вся местная округа трепетала. Хороший выдался денёк.
Меня накрыло мечтой. Осмелюсь ли я сказать — видением? Я возглавил огромную армию, которая покоряла все эти земли и делала их моими. Домой я возвращался не как один из бесчисленных младших сыновей, не как торговец-неудачник, а в блеске славы и с огромным состоянием. По моему приказу гонцов не отправляли морем. Это всё будут мои трофеи, и только мои. Король Мануэль[49] что-то узнает, лишь когда я буду готов ему рассказать.
Войска маршировали к центру города, туда, где высился самый большой дворец. Я приказал остановиться на площади, а мои люди установили пушку на случай какой-то западни. Далеко не все местные верили, что мы боги, это уж совершенно точно.
Королевская свита встретила нас. Они были разодеты в лучшие наряды. Телохранители в шлемах из черепов ягуаров обступили правящую семью. Жрецы и жрицы, наложницы и жёны, писцы и придворные. Во главе стоял человек с присыпанной золотой пылью кожей, в наряде из ослепительно-ярких перьев, наверняка их король. Старый и слабый. Король выступил к нам во главе строя телохранителей и сложил под копыта моего коня свои регалии. В его печальных глазах отражалась душа сломленного человека. Я позвал брата де Соузу, чтобы он переводил.
— Во имя Его Королевского Высочества, Мануэля Великого, короля Португалии, ваше царство покорено и обязано выплачивать дань. Я генерал Жоао Силва де Машаду. Моё слово — закон для этих земель. Вы дадите мне золота и прочих сокровищ, сколько я сочту нужным. Ваш народ узнает о католической вере и получит благословение. Неповиновение моим законам карается смертью. Обман не потерплю. За каждого из моих людей убью пятьсот ваших. Если кто-то из вас осмелится поднять на меня руку, я снесу этот город до основания, камня на камне не останется. Я убью каждого мужчину, женщину и ребёнка, скормлю трупы псам и засыплю пепелище солью, чтобы тут ещё сотни лет не росло и травинки, — мне пришлось ненадолго прерваться, чтобы монах закончил перевод. Он вещал громко, чтобы слышали все. Де Соуза язык знал только в каких-то пределах, но пока язычники понимали основной смысл, меня это устраивало.
— Не думайте, что вы сможете нам повредить. Для вас мы боги, — монах запнулся на моём богохульстве. — Вы узрели мощь нашего оружия. Я могу призвать огонь небесный и низвергнуть ваши твердыни. Вы не можете нам повредить, но можете попытаться. Если вы попытаетесь, вы будете наказаны. Это понятно?
