– Да, он вообще был ревнив… Беатрис же была удивительно харизматичной, притягивала к себе людей, в нее многие были влюблены. Ксавье считал, что не дотягивает до такой женщины, что у нее к нему больше материнское отношение, чем на равных. Возможно, не верил в ее любовь по-настоящему. Вот с Бертом она и правда как будто неосознанно флиртовала? Кокетничала в таком… своем стиле. Платонически-интеллектуальном. Я думаю, ей было приятно, что даже такой бесстрастный философ оказался ей очарован. И Ксавье всегда воспринимал их отношения болезненно. Но особенно в последние месяцы это совсем дошло до края. Он уже был не в себе.
– А куда уехал ван ден Берг, когда исчезла Беатрис, а дед… сошел с ума? Ведь ваше… братство распалось?
– Да. Больше собираться мы уже не смогли… Мы все очень переживали, а Берт – больше всех. Для него это стало страшным ударом. Он считал, что не справился как наставник, что упустил Ксавье и напрасно не слушал меня, когда я говорила про дурное влияние Антуана. Считал, что не удержал и Беатрис… при том, что всегда выступал за свободу и за отсутствие насилия и принуждения даже во благо, за личный выбор каждого. Но где кончается желание дать свободу и начинается… нежелание помочь, вмешаться и предотвратить беду? Которое по сути своей становится потаканием злу? Очень сложный вопрос. И на него нет однозначного ответа. Но, конечно, после всего произошедшего Берт уже и думать не мог о том, чтобы продолжать кого-то учить, как учил нас. Он просто уехал, совсем удалился от мира, жил уединенно. Я потом его разыскала, установила с ним связь, мы переписывались. Некоторое время назад он умер.
Повисла пауза. Марк допил чай; казалось, что голова немного кружилась. Ему почему-то очень хотелось поскорее отсюда уйти.
– Вы случайно не помните, – вдруг прервала молчание Янссенс, – праздник Богоявления у них в доме? Точный год нам, увы, неизвестен. Но вы есть на фотографиях. Вот.
Она достала смартфон, открыла те фотографии, переснятые из семейного архива, и протянула мадам Форестье.
«Умница».
– Да, я помню этот праздник, – кивнула та, взглянув на экран. – Один из таких уютных вечеров, которые запоминаются… только для самых близких друзей.
– Кто тогда стал «королем»? Ван ден Берг?
– Нет. Антуан. – Мадам Форестье помолчала и добавила: – Вообще… странно, что он пришел. Обычно он старался не пересекаться с Бертом и со мной, держался в стороне. Но в этот раз вдруг оказался в кругу самых близких друзей. И после этого Ксавье как будто не хотел его отпускать, Леблан стал часто гостить в его доме. И я поняла, что назад дороги нет…
Марк даже не понял, как оказался в машине. Дошел на автопилоте. Может быть, сумев даже вежливо попрощаться. Или нет? А, неважно… Все-таки надо высыпаться. Он опять забыл про это простое правило. Сон в эту ночь тоже был беспокойным, но хотя бы без кошмаров.
Он выругался про себя. Старуха чуть ли не слово в слово повторила его собственные мысли, те бредовые, глупые мысли, – и это вывело Марка из равновесия почти так же, как и ожившие призраки прошлого: обезумевший дед, возможно, убивший свою жену; трагедия его семьи, которая теперь словно проигралась заново, и скоро, когда неизбежно последует официальное заявление о найденном черепе, станет предметом новых сплетен в городке.
Он сидел, тупо вглядываясь вдаль через лобовое стекло, отчего-то неспособный достаточно вернуться в реальность, чтобы хотя бы завести машину.
На локоть вдруг легла чья-то рука. Чья-то спасительная рука. Марк посмотрел на свои пальцы, сжимающие руль. На указательном все еще оставалась туго намотанная красная нитка-бахромка.
– Поехали обратно? Еще успеем поесть горчичный суп у Лорана.
Он наконец очнулся и посмотрел на Янссенс. Глаза у нее почему-то сияли.
Нитка из ее шарфа. Красная нитка-бахромка. Та самая, которую Алис уже видела у него на пальце в день нападения на Матье, но ни за что бы не подумала, что он ее… сохранил. Носил с собой? Наматывал на палец? Зачем?
Ответ мог быть только один, и Алис не могла в него поверить. Но красная нить была упрямым доказательством, была таким определенным и четким «да», таким же искренним признанием, как и его слова тогда, в лесу.
И дотронуться до его руки вдруг стало проще. Стало проще идти с ним рядом, почти вплотную, и не отстраняться, не вздрагивать, невзначай соприкоснувшись пальцами. Проще наслаждаться едой в его компании. Как будто теперь Алис знала: он не отнимет. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Деккер признал ее такой же, как он сам, он не посмеется над ней, не сделает ей больно.
Стало проще заказать шоколадный десерт. Позволить себе блаженно зажмуриться, облизывая ложку. Проще любоваться его руками. Проще мечтать о том, что они снова будут пить кофе и есть конфеты у него в кабинете.
