Но вовсе не шум и полезная еда отталкивали его от хороших баров. Он не переносил толпу. Среди людей, в толчее и разноголосице, он чувствовал себя уязвимым, чувствовал принадлежность к чему-то, над чем у него не было власти, к тому, что не хотело его принимать, – к обществу. Стоило взглянуть на лица людей, которых мужчина так или иначе знал, на их двигающиеся челюсти, пустые глаза и идиотские улыбки, и в голове возникала одна и та же мысль: стадо глупых коров, непрерывно жующих свою вечную жвачку, медленно и послушно движется к скотобойне. И он – такая же глупая, простодушная корова – идёт вместе со всеми прямо в лапы смерти и ничего не может с этим поделать.
Многолюдные места он ненавидел ещё и потому, что завидовал. Потому, что все эти люди напоминали ему о том, что он одинок. Он прекрасно понимал, что есть проблемы и куда серьёзнее, но по-настоящему заботило его только одиночество. Он жалел себя совершенно по-детски, упивался обидой на всю эту непримиримую толпу, не слушая доводы уже помутившегося рассудка. Из-за этой жалости к себе и зависти к другим, к цельным мужчинам и женщинам, которых не воспитывал розгами священник или ремнём мамин бойфренд, ему становилось тошно от самого себя.
И именно поэтому он ненавидел шумные городские заведения.
Уже за стойкой в баре, где его хорошо знал бармен, он заказал пинту пива и солёные орешки.
– Привет! – За спиной он услышал Сьерру Нэш, дочь Майкла, и подумал, что её не должны пускать в бары, ей недавно стукнуло двадцать. – Мне жаль, что так получилось. С увольнением. Папа рассказал.
Он пожал плечами и уткнулся взглядом в миску солёных орешков, когда бармен поставил её рядом с бокалом его пива.
– Могу я тебя утешить? – Она приблизилась к нему и потёрлась носом об его шею.
Он тяжело сглотнул – в штанах стало тесно. Он не заметил, как её рука оказалась у него между ног.
Очнулся он, когда Сьерра затащила его в туалетную кабинку, задрала короткое платье до талии и повернулась спиной.
В какой-то момент он обхватил шею Сьерры руками, и сначала ей это даже понравилось, но, когда он надавил сильнее, она вцепилась ногтями в его запястья. Сьерра напряглась, хватая ртом воздух, и стала вырываться.
– Совсем охренел, придурок? – держась за горло, спросила она.
