– Наврать какому-нибудь юноше, что я сексуальная рыжая красотка с пышными формами? – пошутила она. – Я слишком устала, чтобы разговаривать. Предпочту смотреть свои фильмы… смотреть, как разговаривают другие. Я попробовала несколько каналов виртуальной реальности, но даже быть призраком в машине слишком устала. Хочу просто наблюдать, а не действовать. Я так устала… бесконечно устала…
МакДиаз часто представлял, каково его матери быть встроенной в стену, одной в своем цилиндре жизнеобеспечения, в этой утробе, быть погруженной в видео-сны. Неспособной сбежать. Он думал, что понимает ее заключение. Ведь в каком-то смысле она же навязала ему его собственное. Она и отец захотели, чтобы в детстве ему вживили чип. Так он мог получить шанс в жизни, лучшую работу, больше возможностей в мире, полном конкуренции, где такие технологии были одинаково доступны каждому человеку… кто мог себе их позволить. Ему не дали выбора – решение принимали родители, как это было в древности с обрезанием. Но он не из мести оставил ее живой в этой тюрьме. Ее нынешнее состояние им обоим навязывал закон, которому МакДиаз служил. Если бы мог, он бы прямо сейчас вскрыл ее пузырь и перерезал змеящиеся кабели жизнеобеспечения, чтобы мать могла наконец погрузиться в истинный покой.
– Как поживают девочки? – перешла она к своей любимой теме, и он принялся рассказывать. Иногда МакДиаз приносил видеозаписи с их игр или каникул, чтобы мама могла посмотреть. К счастью, она не спрашивала, как у него с работой. Родители, на самом деле, не одобряли его выбор профессии, а ему сейчас не хотелось говорить ей о той боли, которую причиняет служба. Говорить о том, что не уверен, сколько еще на ней выдержит… что со временем становилось не лучше, а хуже – он видел все больше и больше ужасов, и его разум, казалось, был готов лопнуть от их бремени, от всех тех картин, которые никогда не рассеивались, а только боролись за главенствующее положение. Что внутри его черепа одно бескрайнее, простирающееся во всех направлениях до кровавой бесконечности место преступления.
Он сидел за кухонным столом, перед ним стоял стакан апельсинового сока. Несколько минут назад, шаркая ногами, из спальни вышла жена, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке; он мягко отправил ее обратно в постель. Сегодня ночью они занимались любовью. Как он мог сказать ей, что занимаясь любовью сейчас, чаще вспоминал другую ночь любви, десятилетней давности, когда жена была более стройной, более красивой, более цветущей? Он будто изменял ей с ее же более ранней версией. А потом случались моменты, когда он вспоминал ночь, проведенную со своей давней подружкой по колледжу. Или вспоминал – как будто она здесь и сейчас стояла перед ним – какую-то безымянную девочку-подростка, которая заняла место в очереди прямо перед ним, тринадцатилетним… Ждала, когда попадет на аттракцион… А он пялился на ее длинные, гладкие, как у пластмассовой куклы, ноги и узкие шорты, которые обтягивали ягодицы.
Это было приятное воспоминание, не просто плотское – он помнил солнечные блики на ее длинных, тонких светлых волосах так же хорошо, как и кожу ног и золотистый пушок на них, – но оно казалось слишком настоящим, слишком близким, чтобы соперничать с реальностью, в которой он жил сейчас, с тем временем, в котором он пребывал. Заставляло чувствовать себя отвергнутым. Погруженным в себя. Он должен был уже привыкнуть к своим воспоминаниям, ведь носил чип более тридцати лет. Но в детстве его мозг был просторным. Места хватало, чтобы передвигаться, держать воспоминания под рукой и относиться к ним должным образом. Но теперь дом был переполнен: кладовая, склад, окна завалены грудами мусора, а картины стали ужаснее тех, что он представлял в детстве или даже в начале службы в полиции. Чем больше времени проходило, чем больше жизненного опыта накапливалось, тем сильнее собственное жизненное состояние казалось ему чужим.
Даже сейчас образ золотистой девочки всплыл в его сознании просто из-за навалившейся задумчивости. Разозлившись, он отбросил эту картинку и, чтобы заменить ее, мысленно просмотрел файлы дела. Вытащил один и бросил перед внутренним взглядом.
Он подумал, что довольно грустно гнать призрак светловолосой девчонки с гладкой кожей призраком члена банды, которому ритуально выкололи глаза, но все же сидел, потягивая апельсиновый сок и медленно впитывая каждую деталь места преступления, где лежал парень. Даже вновь увидел отражение собственного мрачного лица в луже крови, которая все растекалась и растекалась из-под размозженной головы покойника.
