В конце концов, я сбриваю бородку и усы. Надеюсь, Салит понравится этот образ – если я позволю себе увидеться с ней снова. Теперь выгляжу так же, как тогда, когда у меня еще была работа. Респектабельно, неприметно. Камуфляж, маскарад, как у похожей на виноградную лозу зеленой змеи, улыбающейся насекомому. Это я.
Пончо больше нет. Обуви тоже. Вторая пара туфель за неделю.
Звонок Салит:
– Что ж, у тебя есть компьютер. И почему же ты мне не позвонил?
– Извини, я все еще неважно себя чувствую.
– Ты ведь на самом деле не хочешь меня видеть, да?
– Конечно, хочу! Слушай… Давай, эмм, пойдем сегодня вечером в кино.
– Ты уверен?
– Да! Честно! Послушай, Салит… Я просто застенчивый. Понимаешь?
– Да, я понимаю. – Она радостно улыбается. – Это мило…
Мы смотрим фильм Джейсона Торри, режиссера, который нравится нам обоим. Я покупаю ей билеты и попкорн, а себе – пакет жареных кореньев дилки, этой замечательной жирной закуски чум. Потом мы сидим в кафешке на углу, у витрины, напоминая рыбок в светящемся аквариуме; это точно с картины Эдварда Хоппера (отец воспитывал меня на искусстве). Мы обсуждаем фильм, затем разговор переходит к рабочему дню Салит.
Когда она начинает описывать убитую проститутку с засунутой в нее шваброй, я говорю, что видел об этом в новостях. Салит работает над делом вместе с напарником.
– Насколько больным нужно быть? – выпаливает она.
– Некоторые мужчины всерьез ненавидят женщин. Потому что жаждут их и из-за этого чувствуют, что не контролируют себя. Как будто их лишают власти. Вы не думали, что преступник килианец?
– Очень забавно. Это не шутки…
– Я знаю!
– Это просто преувеличенное проникновение, как подчеркнутое презрение, которое все мужчины испытывают к проституткам, когда пользуются ими…
Я чувствую вину за то, что в перерывах между подружками и сам пользовался проститутками. Но я не испытывал к ним презрения. Просто глупое животное желание. Тем не менее, я могу понять, что это унижает женщин, усугубляет их собственное самоуничижение, и не горжусь этим. Но не могу ничего рассказать Салит. Хочу сменить тему, но девушка увлечена своей работой, а мне и в самом деле интересно.
– Сегодня я помогла арестовать эксгибициониста. Он подъехал к девочкам-подросткам и спросил дорогу. А когда те заглянули в его машину, на нем не было штанов и он играл сам с собой. Говорил им грязные вещи. Девочки запомнили его номер, вот ведь идиот, так что мы с напарником надели на него наручники прямо дома. У него самого жена и дочь-подросток.
– Жалкий неудачник, – говорю я.
– Я чувствую, что делаю в этом мире что-то хорошее.
«Да. Я тоже, – говорю себе. – Но ваш извращенец скоро выйдет на свободу, может, после того как ему дадут какие-нибудь таблетки. Возможно, было бы лучше, всади ему кто-нибудь в голову заряд дроби из дробовика».
– Люди такие больные, неизлечимо больные, – продолжает Салит. – Это как чума. Как будто городская теснота сводит их с ума. Знаешь, такое бывает, когда в клетке слишком много крыс. Понимаю, в этом нет ничего нового, но все же, оно на самом деле приходит в твой дом, как форсер. Заставляет почувствовать себя по-настоящему беспомощным. Но ты делаешь все, что в твоих силах.
– Это все, на что способен один человек, – соглашаюсь я. – Однако такова человеческая – гуманоидная – природа. Ты не можешь винить город. В том, что он ими завладел.
– Знаю. Человеческая природа. Недавно я прочитала в калианской газете, что двадцать четыре мужчины были убиты из-за вражды по поводу спорной собственности на глебби.
– Как у нашей подруги Зуль? И вообще, что такое глебби?
– Что-то вроде ящерицы, похожей на ламу. Не стоит того, чтобы из-за них умирали двадцать четыре человека.
– Это было дома, на Кали… не здесь…
– Верно.
– А ты сама когда-нибудь бывала на Кали?
– Я там родилась, но мои родители переехали сюда, когда мне было четыре года. Из-за деловых соображений, мой отец – исполнительный директор «Пищевых Продуктов».
– Что это за продукты?
– Съедобные формы жизни, которые генетически проектируют и производят. Их выращивают прямо там, на заводе. Это большой комплекс.
– Мне кажется, я его видел. На Промышленной площади, верно?
