- Слушай, дед, - обратился я к старику, улучив момент, когда Тима не оказалось поблизости. - Могу я попросить тебя об одолжении?
Дед с интересом уставился на меня.
- В посёлке, куда ты едешь, живёт девушка. Зовут Бадарина Олеся. Передай ей это.
- Доверяешь мне, лопух? - причмокнул мой попутчик, разглядывая кольцо.
Я пожал плечами.
- Решишь меня обмануть - флаг тебе в руки. Судьба этой цацки заведомо печальна - не заберёшь, я её в речку выкину. А так - хоть минимальный шанс имеется, что кольцо достанется той, кому изначально предназначалось. Хотя, вряд ли она его возьмёт. Делай с ним тогда что хочешь...
Сейчас, лёжа на продавленной кровати в номере дешёвого мотеля, я попытался определиться с дальнейшими планами на выживание. Так, кумекая, размышляя и прикидывая, я и заснул. А когда, ближе к полудню, проснулся, то сдал ключи от номера, сел на трамвай и, после нескольких пересадок, добрался до остановки Электролесовская на окраине города. Вокруг беспорядочно громоздились дома, домишки, лачуги и трёхэтажные терема частного сектора. Пыльная ухабистая улица привела меня к высокой глухой ограде из красного кирпича.
Кнопка звонка на железных воротах мягко и безмолвно подалась под пальцем. На той стороне забора басовито прирыкивая залаяла собака. Она билась о железные ворота, оглушительно ими громыхая и демонстрируя яростное желание растерзать чужака. Через несколько долгих минут её кровожадное рвение было, наконец, остужено грозным окриком хозяина. Тяжёлая калитка распахнулась, явив передо мной пожилого азиата со смуглым и острым лицом. Резкие, суровые линии делали его мрачным, но, как ни странно, одухотворённым и аристократичным. Что совершенно не вязалось с галошами на босу ногу и радостно-синим пластиковым ведром в левой руке.
- Здравствуй, ханси, - сказал я. - Ты, может, помнишь меня? Я привозил к тебе на тренировки свою девушку.
Японец молчал, разглядывая меня. Я подумал, что в лучшем случае он захлопнет калитку перед моим носом, а в худшем - спустит своего собакомонстра.
- Мне нужна твоя помощь, Мастер, - продолжил я без всякой надежды на взаимопонимание.
- Я ждал тебя, княжич, - сказал он низким, чуть хрипловатым голосом на хорошем русском языке, почти без акцента, и отступил в сторону, давая возможность войти.
V
Я прожил у Сёдзиро-сан до самой осени. Летняя кухня в углу заросшего двора, переформатированная под гостевой домик, меня вполне устроила. Брошенный на дощатый пол тюфяк и штопаная гардина на распахнутой днём и ночью двери - вот и вся обстановка. Меня, надо сказать, эта спартанская скудость мало тревожила, потому как только с наступлением сумерек доползал я до своего тюфяка в полном изнеможении, моментально забываясь мертвецким сном, чтобы с первыми проблесками зари вздёрнуть своё измочаленное давешними тренировками тело на ноги и вытолкать его навстречу новой боли, новым неудачам, новой работе до седьмого пота...
Мне было не тяжело. Мне было охренеть как тяжело. В день моего явления на пороге дома Мастера, мы обо всём договорились, как водится, "на берегу". Но одно дело - слова, другое - та мясорубка, которую чёртов самурай устроил мне вьяве.
- Я не буду тебя жалеть, - предупредил он сразу, за нашим первым обедом. Мы сидели в гостиной за низким японским столиком, уставленным диким смешением закусок из русской и японской кухонь одновременно. Его русская жена, похожая на белую сдобную булочку, от которой так и хочется отщипнуть кусочек, ловко жонглировала чашечками, махоточками, тарелочками, хлебными корзинками, вилками и палочками, организовывая нам перемены блюд. Она, словно электросварка, искрилась доброжелательством и улыбкой, пленяла милыми ямочками на щеках и грацией маленького проворного колобка. Я вполне понимал Мастера, поглядывающего в её сторону с немым обожанием.
- И ты не жалей. Ни себя, ни меня, никого другого, - продолжил он после супа. Длинные паузы придавали весомость его словам, давали возможность их осмыслить и осознать. Ну и, конечно, воспитывали в ученике внимательность, терпение и дисциплину. Таковой, видимо, была его метода. Или, скорее, таковым был склад его характера. Он всё в жизни делал медленно. Быстро он только сражался. Когда в его руках оказывался цуруги или катана, Мастер превращался в неуловимый вихревой поток, в стремительную вспышку света, в реактивный снаряд, чей полёт невозможно отследить в обычной временной плоскости.
Вложив меч в старые чёрнолаковые саи времён последних самураев, он снова превращался в задумчивую черепаху, изредка провозглашая свои поучения с неторопливостью, достойной оракула.
- Жалость - это удавка на шее воина. Пожалел - получи клинок между рёбрами. Засомневался - получи клинок между рёбрами. Устал - увидишь как выглядит земля вблизи, после того, как твоя голова по ней покатится.
- Скажи, ханси, у меня есть шанс? Один из стражей сказал, что путного воина уже не сделаешь из такого великовозрастного материала как я...
- Он прав, - согласился Мастер после того, как доел свой рис.
