- Был бы прав, - уточнил после чая, - если бы говорил о ком-то, не о тебе. Ты - другое. Ты одарён силой Морана. Она сейчас в тебе храниться - как это сказать - законсервированная. Надо откупорить, надо использовать её. Ты удивишься как многое тебе по силам, княжич.
После обеда сенсей отпустил меня подбить свои дела, предупредив, что потом, пока я буду находиться у него в обучении, отлучаться уже не смогу. И я воспользовался возможностью. Хотя подбивать мне особо было нечего. Жизнь по эту строну ворот казалась мне теперь такой далёкой и чужой, а её дела - глупой и пустой суетой.
Но у меня, правда, оставалось в этом мире одно обязательство, от которого я не мог, да и не хотел отмахиваться. Надо было известить родителей, что жив-здоров, и что в ближайшее время им беспокоиться за своего непутёвого приёмыша нет нужды. Позвонить нельзя - звонок можно отследить. Поэтому решил по старинке - написал письмо, где рассказал о своём намерении отправиться в длительное путешествие. Ничего более целесообразного в голову не пришло. После отправился на вокзал, где вручил своё эпистолярное творение проводнику поезда, следующего в Челябинск, и, сунув ему пару зелёных бумажек, попросил бросить письмо в почтовый ящик на конечной станции.
Я побродил по парку, прощаясь с его катальпами, дорожками, рафинированными собаками на поводках, гвалтом детской площадки и своими воспоминаниями. На этой скамейке мы с Тимом пили коньяк перед уходом в армию, а здесь мы с Лесей целовались, а под этим фонарём проводили, будучи первокурсниками, неформальное посвящение в студенты. После формального в универе. Со мной ли всё это было?
Остановившись у лотка с мороженым, купил свой любимый пломбир. И с удовольствием съел его, как символ прежней жизни, отсалютовав вафельным стаканчиком в пространство. Может, всё это глупо и по-детски. Может, сентиментально. Начихать. Для меня сегодня этот парк с его весенними запахами и звуками, вкус мороженого на языке, уютное жаркое солнце - всё, что раньше казалось таким обыденным, даже незаметным, неожиданно приобрело резкие чёткие формы. Плоское изображение стало объёмным, выпуклым, осязаемым, ароматным и живым. В эти несколько минут моей прощальческой слабости на меня плеснуло ностальгией ушедшего, дохнуло юностью и потерянной любовью, счастьем мелочей и уютом цивилизации...
Я выбросил упаковку от мороженого в урну и поехал на Электролесовскую. Естественно, предварительно попетляв на общественном транспорте по городу. На всякий случай. Как в шпионском фильме.
С рассветом следующего дня начался мой ад.
За домом Мастера раскинулся пустырь, изрезанный ветвистыми, словно капиллярный рисунок, ериками. Заполненные водой из текущей в невидимом отсюда далеке Юрзы, они представляли собой отличный полигон для тренировки обуздывания своих яростных желаний. Так объяснил Мастер. Из всех желаний к обеду у меня оставалось только одно - убить проклятого японца. Вот его-то я и пытался усмирять.
С утра и до полудня Учитель гонял меня вверх-вниз по каменистым сыпучим кручам ериков. Я многажды преодолевал водные преграды, лазил по деревьям, подтягиваясь на недосягаемые ветки и балансируя на подвижных вершинах, отжимался и приседал бесчисленное количество раз, бегал кроссы с полной выкладкой по буерачной целине....
Закончив таким образом тренировать мой дух, сенсей приступал к тренировке тела. После обеда я копал: огород, погреб, котлован для задуманных Мастером хозпостроек, траншеи для подведения к дому воды и канализации, септик, компостные ямы... Когда земли мной через два месяца было перелопачено более, чем могильщиком-стахановцем за пять лет, а ладони мои приобрели твёрдость каучуковых подошв, мне был предоставлен иной фронт работ: я стал мешать бетон и заливать фундамент, перестилать крышу и таскать кирпичи, вырубать деревья и корчевать пни на пустыре под картофельное поле.
Скажу честно - я не чувствовал себя учеником самурая. Я чувствовал себя его рабом. Причём таким, которого заведомо решили уморить, чтобы не кормить.
Спустя какое-то время я восстал. И потребовал начать тренировки по владению оружием.
- Послушай, ханси, - сказал я с плохо скрытым раздражением, - я научился копать землю, месить бетон и чистить коровник. Думаешь, мне эти умения пригодятся в мире Морана больше, чем владение оружием? Почему нельзя совмещать основную физическую подготовку с уроками фехтования?
Японец долго поправлял, перекладывая, несовершенно сложенную мной поленницу перед баней. Потом сказал невозмутимо. Как всегда.
- Послушай, княжич. Ты не готов. В тебе много сомнений и суеты.
- Каких, блин, сомнений? - сдерживаясь, прошипел я, отбирая у своего сенсея последнюю чурку и зашвыривая её на поленницу. - Я ни в чём не сомневаюсь! Мной всё давно решено!
- Ты не понимаешь, - сказал он. - Пошли со мной.
Он привёл меня в дом, снял со стены катану. Освободив от ножен, нежно провёл пальцами по сизой стали.
"Так, наверное, он гладит жену в постели", - подумал я, наблюдая это интимное движение.
