Вернувшееся давление в висках стало запредельным. Я закричал, не слыша себя, пробуждаясь, и тотчас понял, что от боли слепну. Покатившись по полу, я лихорадочно стучал сапогами и выл. Боль надвигалась слоями. С каждой секундой она становилась невыносимой. Снятая комната подёрнулась пеленой. Вращение, в котором оказалась голова, напрочь выбило опору из-под ног. Не было ни сил, ни воли не то, что сопротивляться, а даже встать.
«Доигрался!».
Вдруг в голове что-то щёлкнуло… и боль начала отступать. Боясь вспугнуть нежданное облегчение, я опасался даже шевельнуться, даже вздохнуть.
«Что это был за щелчок? – сокрушённо подумал я. – В голове что-то лопнуло? Ох, не парализовало бы только…».
— Вы вопили слишком громко, сударь, — с укором произнёс детский голос рядом со мной. – Если отец услышал вас из зала и явится сюда, я не смогу объяснить, как оказалась в вашей комнате.
Я попытался открыть глаза, но тотчас отказался от этой затеи. Головокружение мгновенно вернулось, грозя обрушить новую волну боли. Но на моём лбу отчётливо ощущалось тепло чьей-то маленькой дрожащей ладошки.
— Не надо, — строго произнёс голосок Лиси, дочери хозяина постоялого двора. – Вам нужно лежать, пока не заснёте сударь.
— Что со мной? – хрипло протянул я полушёпотом, боясь спровоцировать приступ кашля.
— Не разговаривайте, — шикнула на меня девочка. – Я слышу чьи-то шаги… Если это папаня, то…
— Лиська?! – громыхнул в коридоре знакомый голос. – Тебя где носит? Ты здесь?
— Ну, вот, услышал, — разражённо протянула девочка. – Ох, что теперь будет…
Скрипнула дверь. Затем два тяжёлых башмака протопали внутрь.
— Лиси?! Что ты тут делаешь? – грозно осведомился отец.
— Пап, тут такое дело…
— Какое такое? Что ты делала в комнате мужчины ночью?! – взревел он.
Девочка шумно вздохнула. Мне отчего-то подумалось, что она закатила глаза, но я по-прежнему не видел обоих, и лежал плотно зажмурившись.
— Я услышала крик и бросилась на помощь! Это наш постоялец, а моя обязанность…
— Так и бросилась? – перебил её отец.
— Ну да…
— А может всё было иначе?
— Нет, папочка именно так!
— А давай я скажу, как было дело?
— Не думаю, что ты можешь это знать, поскол…
— Помолчи, — строго и грозно прервал дочь трактирщик. – Смыслю я, что никуда ты не бежала на крик. Он тут чё валяется-то в корчах? Пришиб кто, стал быть, да? А кто, ко ли окромя тебя тут нет никого?
— Пап, всё не так…
— Молчать! – крикнул он, тотчас добавив шёпотом. – Молчать! Ты прям точь-в-точь, как твоя мамаша! Та в четырнадцать уже юбку задирала, а ты, значит, в двенадцать уже собралась, да?
Я почувствовал, как от девочки пахнуло яростью. Её злость и бессилие перед пустыми обвинениями отца наполнили комнату ядом, от которого наверняка можно было бы помереть. Её трясло от негодования, но мужчина воспринял это иначе. Он решил, что, то робость и смущение девицы.
— Что он успел сделать? – прошипел отец.
— Ничего не было, — процедила сквозь зубы девочка.
— Не успел, стал быть? Вот и славно… А валяется, чё? Испугалась в последний момент, да хватила его… этой своей… силою, так?
— Да, так, — нахально, звенящим от ярости голоском соврала Лиси.
По комнате загромыхали тяжёлые шаги. Я понимал, что положением моё омерзительно до безобразия. По такому обвинению могли убить прямо здесь на месте, а я не в силах был даже открыть глаза. Чьи-то сильные руки подхватили меня за голени и потащили прочь.
— Бросить бы тебя к свиньям, — прохрипел трактирщик. – Да мараться не охота!
«Он ничего не сделает тебе, — прозвучал голос Лиси в моей голове. – Не бойся. Я тоже колдунья, как и ты. Он знает, какая я. Папочка хороший, но очень боится за меня. Так лучше. Да-да, так лучше! Теперь, он думает, что это я тебя повредила колдовством, потому, что ты приставал. Он очень боится за меня, что однажды я навлеку на нас инквизицию, а потому папа не станет брать грех на душу… Просто вышвырнет тебя».
Я слышал чьи-то голоса. Хлопали двери. В лицо дыхнул морозный воздух, покусывая кожу. Моё тело бросили на промёрзшие доски. Чьи-то грубые и наглые руки обшарили карманы. Я вяло пытался сопротивляться, но малейшее движение причиняло адские муки. Мышцы кололи тысячи раскалённых игл, а накатывающая мигрень грозила тошнотой и потерей сознания. До меня донеслось лошадиное всхрапывание, перестук копыт, затем скрип и чьё-то кряхтение.
«Запрягает в повозку, — думал я, ощущая, как покачивается она на проржавелых рессорах. – Собирается куда-то вывезти. Значит, не в ближайшую канаву. Скверно. Знать бы, куда».
— Шмыгарь, давай её сюда, — сказали надо мной.
«Их уже двое?».
— Вот, держи, — ответил другой голос.
«Это не трактирщик… Стало быть трое?».
— Вставляй ему в рот.
Мои зубы разжали чем-то твёрдым и острым, кажется ножом. В горло просунули какую-то трубку.
— Не жирно будет?
— Он из благородных, — возразил хозяин постоялого двора. – Пущай вином воняет, чтоб никто не прикопался. Лей!
