Тогда я рассчитывал сломить его волю, ошеломить, но эффект возымел строго обратный. Он расхохотался мне в лицо. Клянусь, старик едва не пел от счастья. А прооравшись, сообщил мне, трясясь от восторга и ярости:
— Слава великой Эвт, эта тварь, наконец, в могиле! Теперь князем будет его брат Пшемыслав. Не хромоногий трусишка, а рыцарь! Кранты вам, русаки поганые!
Я не спроста вспомнил об этой истории. Сигизмунда ненавидели военные. Послание могли и не передать, попади оно не в те руки по пути к князю. Среди верхушки офицерства наверняка осталось достаточно реваншистов, которые считали мирный договор с Русарией пощёчиной. Они могли сокрыть дипломатический реверанс нашего царя в угоду собственным убеждениям. Случись такое, я не только провалил бы миссию Лескова, но и лишился жизни.
«Если письмо окажется у реваншистов, меня непременно ликвидируют. Никакого суда и следствия, зарежут прямо в этой камере, а труп уничтожат».
Дойдя в очередной раз до стены, я уткнулся лбом в холодный и чуть влажный камень и зажмурился.
«Ещё до того, как я узнаю о судьбе письма, всё будет кончено для меня самого. Но прежде, я подвергнусь как минимум одному допросу. Нужно придумать такую линию защиты, чтобы им показалось неудобным, бессмысленным или даже вредным моё убийство. Возможно, стоит прикинуться кем-то из свиты Лескова, якобы выжившим после покушения… Хм… Это может сработать».
Я размышлял довольно долго, пребывая в томительном ожидании собственной участи. Наконец, за дверью послышались шаги. Скрипнул железный засов. Я прижался спиной к противоположной от входа стене, готовясь драться.
— Выходи, — буркнули из темноты коридора.
— И не подумаю, — спокойно ответствовал я. – По какому праву меня держат взаперти?
С той стороны возникло озадаченное молчание. Затем другой голос заговорил.
— Гм… сударь… Покинь камеру и следуй за нами. Говорить будешь с комендантом.
— Где я нахожусь?
— Под стражей, — резонно ответил первый голос.
— Очень смешно, — сообщил я, но всё-таки направился к выходу.
Оказавшись в коридоре, я имел удовольствие лицезреть двух типов, одетых в форму городового полка. Тёмно-синие лацканы кунтуша надетого поверх зелёного жупана смотрелись слегка комично, хоть и в нужной степени представительно. Оба не имели при себе оружия, кроме коротких дубинок. У меня тотчас отпало желание попытаться захватить подобную ерунду в бою. К тому же, за дверью в конце коридора я слышал разговор ещё как минимум двоих.
«Не дёрнуться, не подпрыгнуть, — мысленно резюмировал я. – Они спокойны, поскольку знают, пленнику некуда деваться».
Шли не долго. Пройдя по коридору и дважды свернув, мы очутились на широкой площадке без окон и только с двумя дверями. Одна была широкой и решётчатой, рядом с ней располагался подъёмный механизм, у которого скучали четверо здоровенных детины. Они весело резались в кости, то и дело прописывая друг другу щелбаны. Завидев нас их физиономии немного скисли, но ребята безропотно поднялись, не заставляя себя просить, и замерли, готовые нас поднимать. Лифт уже ждал. Когда мы погрузились, бугаи принялись вращать громадную лебёдку. У её парных рукоятей помещалось по два мужчины с каждой стороны. Захрустели ржавые шестерни, надтреснуло застонал трос, и лифт начал подниматься. Мы проехали несколько этажей, мелькнувших чадящими факельными отблесками, прежде, чем остановились. Тюремщики выкрутили мне обе руки, заваливая лицом вниз, и таким образом потащили дальше.
«Видимо, на этом этаже уже присутствует начальство и всё по уставу. Выслуживаются».
Наконец, открыв очередную дверь, меня доставили в допросную. Здесь вместо факелов мрак разгоняли несколько свечей. В их тусклом свете, согнувшись над бумагой, восседал на стуле пожилой мужчина. Он был близорук на столько, что не помогали даже очки. Дознаватель едва не касался носом бумаги, которую читал. Пепельные от седины кудри были коротко острижены. На болезненном продолговатом лице горбатой картофелиной расцвёл красный от простуды нос. Мужчина то и дело шевелил ноздрями и подшмыгивал.
— Задержанный лазутчик доставлен по вашему приказу, — отрапортовал один из тюремщиков.
— М-м-м, да. Вижу, — медленно и словно нехотя ответил мужчина. – Усаживайте.
Меня подвели к массивному деревянному креслу, установленному через стол от дознавателя. На подлокотниках были прикручены металлические наручи с замками. Я безропотно продел в них кисти, и дождавшись, пока щёлкнут замки, сообщил:
— В этом нет нужды, поскольку я не являюсь лазутчиком и не опасен.
— Это не вам решать, сударь, — не глядя на меня обронил дознаватель, копаясь на заваленном бумагами столе. – Таков порядок. Выйдите, я позову, как мы закончим, — бросил он, махнув рукой в сторону тюремщиков.
За моей спиной с шумом закрылась дверь. Мужчина долго рылся в ворохе исписанных бумаг и засаленных папок. В какой-то момент, я даже подумал, что моего дела мужчина не найдёт. Но дознаватель явно не в первый раз разгребал этот завал. Он совершенно никуда не спешил и попросту начал прибираться, ведя себя так, словно бы меня тут нет.
