Зорин снова кивнул. Теперь стало ясно, откуда притопала старушка. Чуть вниз на юго-запад, географически располагалось стойбище геологов, их времянка. В своё время туда было согнано много техники. Лагерь размещал множество палаток, имелась недурно сколоченная столовая, летний душ и банька, без претензий на шик. Для лесной глухомани, это было вполне презентабельно. Но уже лет семь, как добычу месторождений свернули: технику угнали, все конструкции снесли. Осталась удручающая глазу картина: брошенный, изгаженный в копоти и грязи, инвентарь, полусожжённый с бутылочным стеклом мусор, и как память о пребывании человека, пробурённые на три метра ямы-шурфы, с усыпанными и втоптанными в глину окурками. Изредка брошенный лагерь навещали, что-то мерили и снова уезжали, оставив всё как есть, без попыток возобновить какую-либо деятельность. Деревни там никакой не было, но, то было при Вадиме. Могло статься и так, как говорит бабушка. Если георазведка что-то когда-то нащупала, то распланировать площадь под буровую, и снести ветшалые постройки, вопрос времени.
— Уж одно, слава тебе Господи, до могилок не добралися. — Продолжала вещать рассказчица. — Может, побоялися… Хотя, ноне, кто чего боится. Ну, и на том спасибо!
А кладбище то, и не заприметить сразу, поросло густой травой. Многие кресты попадали. А те, что стоят, к земле нагнулись. Одна наша могилка приметная. А что же… Я кажный год хожу, поправляю… Детушки там мои, сыновья, стало быть, лежат. Семи годов не было, как Макарушка застудил лёгкие и за две недели сгорел, болезный. Не помогли, ни травы, ни знахарки… Прибрал бог. А следом, прибрал и второго. Одноутробные они у меня были. Как счичас называют, — близнецы. Второй-то, Стёпа, ничем не хворал, да ушёл вслед за первым. Тосковал, больно. И сорок дней не минуло, как ушёл вслед…
Старушка, глубоко дохнув, чуть прервалась, потирая переносицу. Затем подняла, застелённые слезой, глаза.
— Так и похоронили их в одной могилке. Раз уж порознь жить не смогли, стал быть, и покоиться им вместе. Тихон, мужик-то мой, горевал недолго: «На всё, воля божья, Палаша! Чай, не старые с тобой. Зароним семя, нарожаем ещё стольких». Но не к ушам господним слова были его. Тем же летом, окрысился Гитлер войной, и моего со всеми угнали на фронт. Там и сгинул без вестях. Во-от… А нас, баб, эвка. куирвали, тьфу ты, слово, какое…
— Эвакуировали. — Поправил Ваня.
— Вот, вот. Услали, вобчем, трудиться на заводы. И обчежитие при городе дали. С техних пор, городская я и есть. Малосемейку, потомоче дали… Счичас, погодьте…
Старушка полезла рукой в корзину, извлекая на свет пригоршню ярких карамелек.
— Пожалте, сынки! Не побрезгуйте, Христа ради! — В руках у каждого появились «гостинцы». — Помяните моих детиночек! Стёпу и Макарку…
— Спасибо, мать! Помянем… — Вадим ссыпал конфеты в карман ветровки. — Вот только, как ты тут одна ходишь. Тайга, всё-таки, заблудится недолга.
— Эх, сынок! Околостные тропки, хоженые мною уж сколько раз… Счичас ишь годы не те, а бывало, с Тихоном такие версты накручивали, вам молодым и не снилось. Эть я в городе могу осрамится. Спутать лева с права. А здесь я родилась, здесь девчонкою по грибочки бегала. Здеся большея моя жизнь осталась…
— А вам не страшно ходить одной, бабушка? — Спросила Люся. — Тут ведь зверей много хищных.
— Зверь-то?! Зверь, он, доченька, сам на человека не кидатся. Летом, он на брюхо сыт, и не шибко опасен, коли с умом все случаи понимать. Вот вожатый ваш, — она кивнула на Вадима, — он, поди, всё про зверя знает…
Зорин согласительно качнул подбородком.
— А коль, человек не охотник, — словоохотливая женщина с пониманием глянула за плечо Вадиму, — то и зверя-то, он не увидит.
— Это почему? — Поинтересовался Ваня.
— Да потому, сынок, что человек по лесу и пахнет сильнее, и шумит шибче всех. Животина его за версту опознаёт. И уходит себе по добру…
Бабушка рассмеялась трескучим свистящим голоском.
— Такой уж лес. Где шумнуло, там и в нору влез.
И с этим Вадим был согласен. Пошёл на охоту, учитывай всё: и направление ветра, и аккуратность своих шагов. Ухо диких животных считывает до нескольких сот разных звуковых частот. И любой звук — своя информация. Например, лисы способны слышать писк мышей под глубоким настом снега. Это сигнал к броску. Треснувший сучок в глубине чащи, напротив, сигнал опасности. Про звериный нос говорить излишне. Ходить на зверя по ветру — пустая трата времени. Какой бы ты свежечистый, да после баньки не был, для животного ты — гремучая смесь запахов, и ветер здесь твой враг, а не друг.
— А лиходеев, поди, чай, в городе больше встречала. Плохому человеку на кой в лесу быть? — Продолжала рассуждать женщина. — Кривому человеку лес — могила. Ему ведь надоть, где житиё слаще и лучше.
