Вспоминается, как мы изучали А. Островского, «Тёмное царство».
Кто-то готовил сообщение о Кабанихе, кто-то – о Диком, я – о Феклуше.
Преподаватель удивилась, но я убедительно утверждала, что такая женщина жила, бывала она и в наших краях и звали её Саша (Саша Ишенинская, по названию деревни Ишенино). Рассказала, что в котомочке её были разные кусочки: и хлеба, и пирогов, бог весть из чего испечённых, что она готова была поделиться с нами, пила чай, а вернее, кипяток, не отказывалась от миски супа, стакана молока. А как она рассказывала! И даже нараспев.
А на следующий день меня окружали сверстники, и я начинала: «А у нас была…»
Часто бывала ещё одна женщина. Она не просила милостыню, просто приходила и говорила: «Можно я побуду у вас?»
Она ещё была сравнительно молода, даже красива, одета скромно. Садилась на край лавки, смотрела, как я пишу, решаю, вела разговор с бабушкой Ираидой. Каждый раз просила тетрадочку, но нам выдавали их редко и только тогда, когда заканчивались старые.
– Ну хоть листочек… Пожалуйста.
Она брала листочек и начинала писать: «Я Платонида. Платонида. Платонида».
Так заполняла не одну строчку.
Потом писала другие имена. Каждый раз – разные.
Почерк у неё был красивый, буквы – ровные.
Бабушка Ираида прерывала эти занятия:
– Хватит, Платонида, придумывать. Напиши своё настоящее имя.
Женщина обижалась, ей хотелось уйти, но бабушка Ираида преграждала ей путь и говорила:
– А вот уж нет. Голодной я тебя не отпущу. На шестке суп.
Она шла на кухню, наливала миску супа и ставила перед Платонидой.
– Я не голодная. Не голодная я…
– Знаю, что не голодная, но горяченького поесть надо. Пожалуйста, кушай.
Женщина приходила часто, но каждый раз наша бабушка говорила:
– Ой, как давно тебя не было.
И хотя я была ещё мала, бабушка Ираида мне поведала страшную историю жизни этой женщины:
– Она лишилась ума после трудных родов, которые у неё были. Родила тройню. Никто не выжил. Никому стала не нужна. А ведь она даже училась где-то. И в семье дураков не было. Жалею я её. Молюсь за неё.
О Платониде я рассказала только девочкам: «А у нас была…»
Посреди деревни Чертуньи стоит нежилой дом. Старожилы помнят его молчаливого хозяина – пчеловода, садовода. И вряд ли кто знал о его трагедии: единственная дочка была больна: руки, ноги извело, ходить не могла, ложку держать не могла, глаза страшные. Психически больной ребёнок. Пришлось отдать в специальное заведение. Но мужчина надеялся встретить такую женщину, которая поймёт его горе, и они вернут ребёнка в семью. И такая женщина нашлась. Она любила своих троих детей, лечила младшую, была готова взять заботы и о чужом ребёнке, если… Если он разрешит жить в его доме. Своего жилья у неё не было, мужа похоронила, пенсии не было, родственники мужа лишили крыши над головой.
Отец привёз дочку домой. В казённом заведении ей, видимо, было плохо, к прежним болячкам прибавились глухота, заикание, боязнь окружающих.
– Но ничего, доживём до лета, будем гулять, обратимся к врачам, – отец не терял надежды на выздоровление дочери. – Не бросай нас, – обратился он к жене. – В жизни всё может случиться, я тоже не вечен. Ещё до нашей встречи с тобой переписал всё на дочку. Меня не будет – дочка перепишет всё на тебя. Законы я изучил.
Женщина лечила падчерицу, не бросала её.
Когда один из её сыновей презрительно отнёсся к девочке, она строго сказала:
– Я дала обещание её отцу: что бы ни случилось, она будет жить с нами. Она беззащитный человек. Сирота.
«А у нас была…»
Стояли тёплые летние дни. С утра мы убегали на Талицу за луком.
Лук – это такое высокое растение, которое растёт в тихих заводях речек. Мы вытаскивали эти длинные стебли – и сразу в рот! Ели только белую часть, которая росла в воде. Луком, конечно, и не пахло, только форма стеблей похожа на настоящий лук. Не горький, но и не вкусный. Кто-то посоветовал нарвать гиглей, нарезать, залить молоком и поставить в русскую печь.
– Каша что надо! – говорили мальчишки.
На столе целая гора травы. Режу, аккуратно складываю в маленький чугунок. И так увлеклась, что не заметила, как по звезду[11] зашла женщина. Подняла глаза, испугалась.
– Ты одна?
– Да, одна… Нет, бабушка в загороде. Мамка сейчас придёт.
– А это что у тебя?
– Будем варить кашу завтра.
– К-кашу? Из этой зелёной травы? – Женщина взяла горсть лука, попробовала. – Куда можно выплюнуть эту гадость?
Я показала на помойное ведро, обиделась:
– Никакая это не гадость. Это лук.
– Лук растёт на грядке, а ты нарвала в речке.
– Того луку, про который ты говоришь, у нас нет. Вернее, есть девять луковок. Семенной лук. Мама не разрешает выдёргивать и срывать волотки[12].
– Ладно. А хлеб у вас есть?
– Не.
– Что «не»? Есть хлеб?
– Нет.
– Так как вы питаетесь?
Я не успела ответить. За спиной женщины встала вся наша ватага. Кто-то видел, как она заходила в наш дом.
Стояли совсем близко к ней, в руках длинные палки:
– Уходи! Уходи, откуда пришла!
Женщина подвинулась ближе ко мне, хлопнула по голове: