Они выжили, стали бегать, скакать по лавкам, прыгали на стол.
– Спасу от них нет, – жаловалась бабушка Ираида, – кринку разбили, цветок обгрызли. Чёртово племя. В огород заберутся – что будем делать?
Но до этой чудной поры, когда всё зеленеет, цветёт, козлятки не дожили.
Их не стало как-то неожиданно.
– Где надурашники? – спросила я, возвратясь от подружки.
– Продали.
– Продали?..
Как же мудро поступали мама, бабушка Ираида, как же берегли взрослые люди психику детей! У нас было две кошки, значит, были котята. Но если надо от них избавиться, я, ребёнок, ничего не знала, не видела.
Так и с козлятками…
Мне неведомо было, какие трудности преодолела мама, прежде чем я пришла в дом на окраине.
Ещё не вечер, но в доме сумрачно, какие-то зелёные блики на полу, на стенах. Пахнет чем-то незнакомым, густым, то ли хлебным, то ли церковным. Закружилась голова, я опустилась на лавку в прихожей.
– Посиди немного, я проведу тебя к мастеру, – услышала голос Августы.
Ноги стали тяжёлыми, чужими, но она не дала мне упасть. Мы прошли в маленькую каморку, где сидел Александр на низком чурбачке.
– Давай ножонку, сниму мерку.
Я почувствовала, как сильные ласковые руки взяли мою ножку в тёплую ладонь. Он приложил какую-то деревянную толстую дощечку, отметил что-то карандашом. Потом встал, погладил меня по голове:
– Да ты уже большая, не дрожи, всё будет хорошо.
Это была первая примерка будущей обувки.
Через несколько дней – вторая примерка.
Теперь я уже не шла – бежала.
Августа провела меня к сапожнику.
– Садись на чурбачок – так будет удобнее.
Дедушка надел на мою ногу башмачок.
– Так, головка подошла, меряем задник. Тоже хорошо. Не давит? Удобно? Встань-ка. – Голос дедушки был ласковым, завораживающим. – Придёшь, когда скажет мама.
Ждали недолго.
И вот я бегу в дом на окраине соседней деревни. Ночью похолодало. На дороге лужи, они подёрнулись льдом. Замёрзшая земля больно щекочет подошвы. Бегу ещё быстрее, представляя, как надену обувку.
В избе знакомый запах, но теперь мама объяснила мне, что это запах ладана, дёгтя, бояться не надо. Августа встречает меня, провожает в каморку.
На маленьком чурбачке… о, чудо! Стоят сапожки. Чёрные, красивые маленькие сапожки. Дедушка гладит меня по голове, сажает на чурбачок и… надевает один сапожок, потом другой.
– Встань-ка!
Я встаю, чувствуя, что стала больше ростом, ногам тепло, что-то щекочет, покалывает.
– Хорошо, вроде ладно́, – это он о своей работе. Снимает с моей ноги один сапожок, другой, берёт какую-то изогнутую металлическую скобу, глубоко погружает в сапожок.
То же делает и с другим. Вытряхивает на бумагу деревянные палочки.
– Давай ножонку… Нравятся сапожки? Носи на здоровье.
Августа провожает меня до улицы.
И вот я уже иду домой. Хочется бежать, но я стараюсь идти медленно. Боюсь запачкать сапожки, ступить на лёд. Знаю: ступишь на лёд – он проломится, острые тонкие льдинки поцарапают сапожки. Но мне так хочется показать маме, бабушке Ираиде обновку, что я не выдерживаю, снимаю сапожки и быстро бегу босиком.
Встречает бабушка Ираида:
– Ой, ноги как у голубка! Давай сюда, в тёплую воду.
Мне непонятно, почему она не увидела сапожки?
Она моет мои ноги, сухо-насухо вытирает, берёт две тонкие тряпочки.
– Это портяночки, сапожки на босу ногу не носят.
Потом она вытерла подошвы сапожек, полюбовалась, перекрестилась, стала читать молитвы, моля Господа Бога о здравии раба божьего Александра, рабы божьей Галины. Я же повернула подошвы к себе и стала считать, сколько деревянных гвоздиков вбито в них. Считала, сбивалась, снова считала.
Спустя много лет я узнала, на какой риск шли дедушка Омелинеч и моя мама. Существовал налог на мясо. Кожи было запрещено выделывать. Всех проверяли, и всё проверялось.
Любовь к ребёнку заставляла рисковать. Любовь к женщине-вдове – помогать.
Деревня моего детства – это тихое место в самом широком смысле этого слова. Взрослые нас учили быть внимательными к тем, кто проходил по нашей деревне. Это означало открыть и закрыть отвод[10], обязательно здороваться.
«Что такое “здравствуйте”? – говорили нам. – Это пожелание здоровья, добрые слова. Не наспех надо пробубнить, а слегка наклонить голову и тихо сказать».
И шли через нашу деревню многие жители соседнего колхоза. Все знали, что так они сокращают путь, не выходят на шоссейную дорогу, не спускаются и не поднимаются в гору. Наша местность холмистая.
Правда, были и комичные случаи. Привыкшие говорить «здравствуйте» всем людям, оказавшись на станции Харовской, всем-всем встретившимся кланялись, пока не уставал язык. И опять нас учили: здороваться в многолюдных местах надо только со знакомыми.
Нельзя рассматривать в упор незнакомых и комментировать их наряд, смеяться.
Это золотое правило тоже должно быть усвоено, ведь по нашей деревне проходило много нищих и калек.
«Не от хорошей жизни они плетутся по жаре, по холоду, месят грязь осенью, весной, – внушали нам. – Нет милостыни – отдай свою игрушку, если идёт старушка с ребёнком».