Москва, Адонай! полностью

(пока первый гопник разговаривал со вторым, теща-поросенок пустила в ход перцовый баллончик, который, судя по всему, уже заранее успела достать из сумки. Густое жгучее облако схватило лицо Доменико, который отмахивался теперь двумя дамскими сумками)

Мой брат, Манфред, я ослеплен!

(сын Сизифа пришел в себя, воспользовавшись суматохой, достал из кармана тупой перочинный нож и, не вставая с полу, воткнул его по самую рукоять в бедро ослепленного Доменико)

Мой брат, Манфред, я тяжко ранен.

Нет сил моих идти…

Второй гопник

(достает из рукава своей кожанки старый молоток с деревянной ручкой и ударяет по голове Ванюшу, Эбигейль Федоровну, Лену, Свету-балаболку – из-под молотка летят густые, клейкие кляксы крови)

Ванюша (падает)

Теща– поросенок

(падает)

Лена (падает)

Света– балаболка

(падает)

(увидев действия Манфреда, полицейские открыли огонь на поражение. Раздались хлопки пистолетных выстрелов Первого полицейского-законника (прежде чем убивать преступников, сделал предупредительный выстрел в пол) и Второго полицейского– плохиша (прежде чем делать предупредительный выстрел, убил преступников, после чего выстрелил в потолок))

Первый гопник

(падает)

Второй гопник

(падает)

(все падают)

Ванюша (умирает)

Теща– поросенок

(умирает)

Лена (умирает)

Света– балаболка

(умирает)

Сизиф (умирает)

Первый гопник

(умирает)

Второй гопник (умирает) (все умирают)

(Машинист поезда отравился)

(Уборщица в салатовой манишке выпрыгнула на ходу

и покончила с собой)

В эту минуту появляется невинная девочка в розовой курточке. В одной руке она держит томик Бориса Виана «Я приду плюнуть на ваши могилы», в другой – увесистый тесак из дамасской стали. Нежная девочка не спеша подходит к двум полицейским: сначала отрезает голову второму полицейскому– плохишу, а затем первому полицейскому– законнику. После того, как головы откатываются в сторону, невинная девочка с загадочной улыбкой распарывает форму мужчин, затем опаляет зажигалкой волосатые животы и начинает потрошить усердные правоохранительные тела, выкладывая кишки и внутренние органы министерства внутренних дел аккуратным кружком. Время от времени нежная девочка отирает с лобика капельки пота. Когда она завершает свою процедуру, то отирает тесак об сиреневые колготочки, засовывает тесак обратно в карман и уходит.

Сизиф лежал между кресел, зажимая руками окровавленный живот, сплевывал горячую и клейкую мокроту, смотрел в ребристый потолок на две пыльных лампы рядом с жидкокристаллическим экраном, сквозь липкие кровоподтеки через уголок окна на лазурные проблески закопченного городом неба, уместившиеся в этот стиснутый вагоном оконный край, он смотрел в окружающий мир, как через щель в заборе, как сквозь перепончатые грязные пальцы – чувствовал себя скованным в клетке, уложенным в микроволновой печи – стало душно и тошно, было так мучительно тесно, так обезвожено (обезбожено?), что Сизифу казалось: умираю сейчас не от потери крови, не от колотых ран, а потому что, потому что…

Кровь все обильнее шла горлом, пробитыми венами, Сизиф почувствовал сильный холод, затем начал захлебываться…

И тьма объяла его.

(После этого приходят кредиторы, которые начинают злорадствовать и глумиться над телами погибших. Далее появляется Призрак Ильича)