Сизиф смотрел в окно: беспросветная тьма, ни единого контура. Подумалось даже, что, наверное, поезд провалился в черную дыру. В любом случае, было в этой тьме нечто космически-необъятное, несокрушимое. Однако постепенно мрак начал слоиться и распадаться: за стеклом пролетали какие-то смутные образы – Сизиф видел руины городов, пепелища, разбитые в труху мегаполисы, похожие на затонувшую Атлантиду, но вот, наконец, появились обитаемые поселения, электрический свет в окнах, приземистые дома, затем выдвинулись из-за горизонта и высотки, мосты, водонапорные башни, столбы электропередач со скрипучими, обвислыми, как бельевые веревки проводами. Какой-то пьяный вахтер с заспанной и небритой физиономией вышел из своей железнодорожной сторожки с ведром параши и выплеснул его в сторону поезда. Состав двигался быстро, поэтому Сизиф успел увидеть только движение вахтера и то, как из ведра вылетала темная гуща – то, как параша плюхнулась оземь, он уже не видел.
По вагонам засновала какая-то интеллигентная и до ужаса общительная шобла: хорошо одетые мужчины с тщательно причесанными волосами вышагивали между кресел и с видом опытных гидов указывали руками на окна – по обе стороны движения. Умилительные выражения их лиц и восторженные нотки в голосе выдавали неподдельную любовь к своей работе и тому краю, в который прибывал поезд. Большинство людей из этой шоблы Сизиф не знал, разве только троих, кажется, они были писателями: первый Алешка-беспризорник, по кличке «толстяшка», второй – Мишка Лохов, злые языки прозвали его «атаман-заячья губа», а третий – Алексей Максимович Сладкий, которого называли исключительно по имени отчеству.
Первый носил круглые очочки и дорогой пиджачишко, часто шмыгал носом, как после кокаина. Алешка-беспризорник вещал пассажирам с приторным видом, но настолько вдохновенно и пронзительно, что многие слушатели даже плакали. Мишка Лохов говорил сдержаннее, но с присвистом, одной рукой лихо покручивал залихватский ус, а другой – держался за портупею. Время от времени «атаман-заячья губа» бойко стучал каблуком сапога об пол, делал выпад в присядку и кричал «Эх-раз, два, три, калина, черня-а-авая девчина…» – от неожиданности многие пассажиры даже вздрагивали. Алексей Максимович Сладкий баснословно походил на Сталина (разве что курил меньше, да и морщины на лбу от интенсивных дум были погуще, а в целом тот же лисий, бывалый разрез глаз тертого сукина сына, те же шальные ницшеанские усы, форма лица и головы).
