(Сизиф кивнул, этот нелепый разговор начинал все больше обескураживать, поэтому даже уничижительно-фамильярная «голуба» его совсем не смутила, но вот специфическое немецкое чувство юмора начало откровенно раздражать. «Какие еще нахрен якобинцы, что он несет? Я ни разу в жизни не встречал в Люберцах никаких якобинцев». Сизиф оглянулся в конец вагона, посмотрел на соседние кресла, увидел множество людей со стертыми лицами: сидят прямо, не шевелятся, не дышат – белые пятна и рассеянные контуры, похожие на медуз. В этом смысле Фридрих отличался от других пассажиров: его очертания время от времени становились то эфемерными и неуловимыми, то отчетливой плотью-мякотью, прочным остовом утверждались, крепли прямо на глазах. Разглядев других пассажиров, похожих то ли на манекены, то ли на каких-то убогих сукиных детей, с которыми едва ли можно обмолвиться парой слов, Сизиф понял, что ему вполне повезло с попутчиком, поэтому грех жаловаться).
Сизиф. Слушай, Фридрих, а что в противоположной стороне за звуки? Там, по-моему, кому-то очень хорошо, такие охи-ахи заманчивые… и хохот – жутковатый, но зато отчаянный такой, бойкий.
Незнакомец. Там бордель, рынок, магазинчики всякие… ala вагон-ресторан, только побольше… сам понимаешь, в общем. Дедушке бы твоему понравилось.
Сизиф. Да я и сам бы оценил… хорошее дело… а чего мы здесь сидим, как бедные родственники? Ты все о своей лошади, что ли, думаешь или за простыни паришься? Слушай, может, ну его, махнем давай в соседний и по стакашку?
Незнакомец (Фридрих засмеялся – неприятным, каким-то скрипучим смехом: такой звук издают плохо смазанные велосипедные педали). Смышленый ты парень… Если бы можно было между вагонами ходить, стал бы я тут с тобой и дырдочками твоими сидеть… Но ты попробуй, дерзай. Встань хотя бы просто, посмотрю на тебя, умника.
(Сизиф попытался встать, и действительно ноги были как парализованные. Только сейчас поймал себя на том, что все это время не чувствовал их – мог только вертеться да смотреть по сторонам).
Сизиф. Да, ты прав, не получается. Я что, типа в чистилище каком-то? (Сизиф говорил с иронией, по интонации и поведению Фридриха он понял, что его немецкий друг – сумасшедший – сомнений на этот счет уже не осталось, он тяжко болен, причем наглухо. Сизиф убедился: этот немецкий шизофреник думает, что поезд движется где-то в посмертных пространствах, а Сизиф знал по опыту, что тяжелобольных, особенно больных с психическими отклонениями лучше не злить, не перечить и вообще нужно быть душкой, а то воткнут в кадык какую-нибудь одноразовую вилку и поминай как звали. Поэтому, собственно, и решил немного подыграть Фридриху. Тот же факт, что встать действительно не удавалось, Сизиф списал на усталость). Чудно… Надо было всю жизнь по шлюхам мотаться, сейчас бы ехал, как белый человек, со всеми удобствами в соседнем вагоне… ну что за говнище? Итак, жизнь – не жизнь была, теперь еще здесь… везде одно сплошное жлобство…
