(Когда Сизиф закончил фразу, ему в голову пришла неприятная, но очень навязчивая мысль: «Вот суки, понаедут из своей Германии шизофреники какие-то, потом разыгрывай тут перед ними волынку… так и сам свихнусь с этим дебилом. Кто у нас вообще на таможне стоит?
Нашли, кого пускать в страну… Безобразие, везде одна сплошная халатность и пренебрежение к своим служебным обязанностям…»)
Незнакомец. Ну-ну, посмотрел бы я на тебя лет через пятьсот потом… Ты при жизни-то пробовал покобелиться с полгодика? После двадцатой-тридцатой уже тошнит от этого мяса, а тут каждый день… ну его к лешему, знаешь…
Сизиф. Но все равно как-то скучновато у нас тут с тобой. Олухи какие-то сидят замороженные, белесые головы, не шевелятся даже… за окном Люберцы, и все не проедем никак, одним словом: как на кладбище.
Незнакомец. Да, невесело у нас тут, сам знаю… но я давно здесь, так что попривык.
(Тут из соседнего вагона появилась фигура: спокойное, красивое и чистое лицо. Сложенные перед собой руки. Человек остановился между рядами и что-то начал говорить тем, кто ближе всего сидел, но неподвижные головы почти не реагировали на говорившего – белели во вздрагивающем и сиплом люминесцентном свете, отбрасывали рассеянные тени).
Сизиф. А это кто такой шляется? Почему это ему можно вот по вагонам шастать, а я как буек тут торчать должен?
Незнакомец. Ему можно.
Сизиф. А что он там надрывается? Я не слышу вообще, чего он плетет…
Незнакомец. Восьмеричный путь, Четыре Благородные истины… (увидев бездыханную перенапряженность в глазах Сизифа, почти вздувшихся от мыслительного усилия при упоминании этих пяти слов, Фридрих стал говорить чуть проще). Блин, короче, предлагает сойти на одной из станций… ну, чтобы прекратить это бесконечное коловращение, теперь ферштейн?
Сизиф. А куда сойти-то? Ты видел эти рожи ср-р-рашнючие за окном? Ага, держи карман шире… Еще я в Люберцах не выходил на ночь глядя. Ищи дураков! Ты в России человек новый, у вас в Берлине, может, и не принято душегубство по ночам, но у нас в стране есть такие места, где, как бы это выразиться-то помягче…
Незнакомец (не дал закончить Сизифу, перебил – иногда казалось, что Фридрих либо не слушает Сизифа, либо ему просто безразлично, что бы тот в свою очередь ни нес, поэтому Фридрих если и говорил, то больше как будто, для себя, чем для собеседника – наверное, просто, чтобы рассеять скуку). Я не знаю, это выше моего понимания… Куда-то туда, подальше от этой головомойки… лично меня достало уже мотаться по кругу, как проститутка, но я уже не могу сойти, потому что давно умер… и самое горькое, что осталось после меня одно только заблуждение… я всей своей судьбой как указатель у дороги встал – указатель в сторону, в которой нет ничего, кроме смерти.
(Сизиф поморщился при упоминании о смерти: без сомнения, постепенно он стал привыкать к чудачествам немца, тем более, попутчик сам недвусмысленно дал понять, что является не только сумасшедшим, но еще и засранцем, а самокритика – это всегда хорошо, однако слово «смерть» все равно неприятно кольнуло, да и дырочки от шила уже давно перестали чесаться, что ничего хорошего не сулило).
Сизиф. Ой, и не говори, не то слово: меня тоже достало… раньше-то у меня хоть виды были нормальные из окна, а теперь какая-то потусторонняя белиберда… И главное, не меняется же ни хрена… А что, еще варианты какие-то есть?
