Москва, Адонай! полностью

Сизиф. Надо заканчивать уже нашу богословскую дискуссию… загрузил ты меня в конец… и так черте-че за окном творится, рядом жмурики какие-то сидят, на луковицы похожи, казаки какого-то несчастного мальчика в лосинах выпороли, сидим, сука, как ноздри в жопе, в кровище, да в говне бараньем по уши, отрезанные головы по вагону булькаются, старообрядцы на поручнях висят, скоро утонем нахрен… не поезд, а одно сплошное жертвоприношение. Сотри хоть с усов своих мозги гугенотские, Фридя, это в конце концов даже неприлично… я кончусь сейчас с тобой точно, ум за разум зайдет… как был ты циником, так и остался (Сизиф посмотрел себе под ноги, которые по колено были погружены в кровь – густое алое месиво плескалось в вагоне, иногда, когда поезд сильно встряхивало, всплески залетали даже за шиворот. Сизиф чувствовал себя заточенным в цистерне с кровью… хотел поднять ноги на кресло, чтобы не ощущать себя в этом кровавом океане, но не смог оторвать ступни от пола. Мимо Сизифа проплывали отрезанные уши, перерубленные напополам тела мужчин и женщин. Сизиф с неприязнью отталкивал от себя разрубленных мертвяков и их части тела).

Сизиф («Неужели этот хитрожопый немец все-таки прав? Неужели я на самом деле умер?») Какой ужас… (Сизиф прикрыл окровавленными руками лицо, так что измазал обе щеки, лоб и подбородок, вспотевшие волосы). Тогда объясни мне, почему мы с тобой в одном вагоне оказались? Что это за дребедень вообще со мной происходит? Ты хоть и срал под себя последние годы жизни, овощем лежал, как говоришь, все одно большой эрудит, философ даже, знаменитость… я тебе не чета совсем, а вот поди ж ты, сидим сейчас в одном ряду, как так и должно быть…

Незнакомец. У тебя типичная мещанская драма…

Сизиф. Ну да, я и не отрицаю, ты мне Америку сейчас вот вообще не открыл ни разу, Фридя: ты хоть и интеллектуал, но по существу, такое же точно говно, что и остальные… поэтому не надо умничать, я и так все понимаю… До встречи с женой, помню, еще читал что-то, в театры там ходил иногда, а после нее – все, как отрезало. Бывает же такое. Да и пятидневка, опять же… а сейчас даже имя жены вспомнить не могу, хотя всю жизнь с ней, считай… и чем занимался при жизни, тоже не помню.

(Сизиф все более истерично ощупывал свою голову, лицо, как будто пытался нащупать что-то – так обычно шарят по своим карманам, когда не могут найти что-то очень важное).

Незнакомец. Послушай меня, свинятина, может, ты уже захлопнешь шептало свое… меня уже тошнит от тебя…

Сизиф (обиженно). А что так?

Незнакомец. Да потому что ты чужую жизнь прожил и не любил никого, кроме себя… хотя, по сути, ты даже в этом не особенно преуспел – любил бы себя не мошонкой, а другим местом, не прожил бы такую телячью жизнь…

Сизиф. Я маму свою любил… и сына…

Незнакомец. Ну, мать любить – не велика заслуга, знаешь, нашел чем гордиться: если сын не любит мать – это уже какая-то аномалия… а насчет сына это ты погорячился, конечно: ну и как зовут сыночка твоего? Скажи давай, папашка.

Сизиф. Сына? (Сизиф наморщил лоб, почесал подбородок, постепенно лицо начало удлиняться растерянной гримасой.) Вот жлобство, не помню тоже, что за скотство? Ни хрена же не помню, как с перепою, сука…

Незнакомец. Во-во, о том и речь. Одной только кровью своей, плотью был к нему привязан, а это не любовь: также собака своих щенят облизывает, как ты сына… но на самом деле между мной и тобой чисто формальная разница. Можно даже сказать, что ее нет совсем… слишком для многих обилие книг становится тем же, чем для других – их отсутствие, а если говорить конкретнее – и то, и другое оборачивается пустотой… Я растрепал свою жизнь через интеллектуализм; ты и миллионы таких, как ты – задушил через вакуум мещанства…