В то же утро он перевел ей на карточку полмиллиона, о чем не преминул похвастаться Алсу и нескольким официанткам, чтобы еще больше вырасти в глазах любимого заведения. В его кругу подобные «покупки» считались хорошим тоном, иногда бизнесмены его окружения даже щеголяли друг перед другом величиной подобных расходов, от скуки приобретали через агентство девственниц – средняя цена готовых на сделку моделей доходила до шестисот тысяч, а в начале нулевых среди толстосумов было популярно превращать приглянувшихся девушек в собственных содержанок через приобретение им апартаментов. На каком-то этапе даже мир проституток может быть исчерпан, отчего возникает необходимость привносить в него немного экзотики и пригоршни чего-то живого, настоящего, за что готовы заплатить солидной суммой… Алсу покоробила эта новость – когда она встретилась в коридоре с Ариной, смотрела поверх ее головы. Самой Алсу не раз предлагали и больше, в середине нулевых один олигарх вызвался купить ей двухкомнатную квартиру в элитной высотке, при условии, что время от времени будет наведываться в гости, но она отказалась. Официантки и стрипки возненавидели Арину еще больше – раньше злились за то, что «выскочка-чистюля», теперь за то, что переплюнула их в цене. Опытные девочки, получавшие за приват-танец от пяти до пятнадцати тысяч, остро почувствовали себя дешевками.
В то же утро Арина уволилась из клуба – теперь уже не смогла бы, как прежде, зайти на кухню и добродушно поворчать на поваров, ожидая своего заказа. Не могла смотреть в глаза ребятам с кухни и посудомойщицам. Будучи прежде для них своеобразной опорой, она, как ей казалось, предала их – таких измотанных и бесцветных, попавших в это престижное заведение из разных уголков мира, чтобы оставить здесь свою молодость в обмен на столичную зарплату. Похожее чувство испытывала по отношению к полюбившим ее постоянным гостям и к Алсу.
В то же утро армянка Бэлла выиграла у проспорившей подружки – тощенькой Софии – десять тысяч, так как «Святошка» действительно продалась.
Пятьсот тысяч разлетелись за пару месяцев. Родителям в Оренбург она не отправила ни копейки – не из жадности, просто не решилась посылать матери «такие деньги» – сначала Арина съездила в Европу, потом несколько недель пожила в арендованном домике на Алтае. Восторженность сменилась апатией уже на вторую неделю путешествий, а на Алтае и того вовсе настигла глубокая депрессия. Арина гуляла по сосновому бору, прижималась к шершавой коре. Пальцы слиплись от смолы. Маленькие шишки кололи ступню, продавливали подошву кроссовок. Над головой стучал дятел. Попадались редкие домики – старые и покосившиеся, как заброшенные печурки, или ухоженные, статные со стройными окнами. Арина остановилась у бревенчатого коттеджа, оперлась на поручень крыльца: оказалась на берегу небольшого пруда.
Высохшая хвоя облепила одежду. Села на землю рядом с крыльцом частного коттеджа и стала рассматривать эти мертвые иглы, прилипшие к ладони. Время от времени поднимала глаза на выцветшую синь воды.
Через несколько минут небо посыпало на голову жирные капли. Пруд перед домом запенился от дождя. Круги. Разводы. Всхлипы. Взволнованная гладь.
Удивительно, но красота мест, которые так долго хотела повидать, совсем не радовала.
Вернулась в Москву. В несколько недель беззаботных тусовок прокутила последнее, завязала пару непродолжительных романов, флиртовала, смеялась громким и звонким смехом. Один из новых приятелей обещал помочь устроиться на хорошее место, но потом только удивленно развел плечами: «Да мало ли что я говорил?». Кошелек опустел, и Калинина подалась в гостиницу – могла бы снова стать официанткой или танцовщицей, устроившись в кабаре, попытаться выдать себя за «чистую», но о ее теперь далеко небезупречной репутации знали слишком многие, а ночной мир полулегальной Москвы чересчур уж тесен для того, чтобы утаить в нем что-либо. Ее толкала сильнейшая злоба, девушке хотелось наказать себя за прошлую слабость, за этот громкий и звонкий смех, от которого в глубине души сама иногда содрогалась.
Опомнилась только через месяц – сутенер требовал выходить пять раз на неделе. Каждую ночь приходилось подниматься по меньшей мере в четыре номера. Когда заикнулась об уходе, долго таскал по комнате за волосы, чтобы не оставлять синяков, потом раздел, привязал обеими руками к батарее, изнасиловал, и раздвинув ноги, затолкал во влагалище рукоять ножа – в следующий раз пообещал вставить лезвием. Дал понять, что пока она не отработает хотя бы полгода, пусть не качает права.
