Сидела на полу у батареи, связанная веревкой, по лицу стекала сперма. Решила, что покончит с собой, когда ее освободят – так пролежала на полу два дня: сутенер приносил только воду, но на третий день сварил ей пельменей, развязал и дал есть. После еды заставил выпить бутылку водки, а потом отправил в душ и уложил в постель. Калинина проснулась через восемнадцать часов – обезвоженная и покладистая. Постепенно восстановилась. Прислушалась к себе и отчетливо поняла: теперь ни за что не сможет решиться на самоубийство – не хватит сил, а главное, необходимого для этого остервенения, которое переполняло ее поначалу. В Арине как будто что-то выдрессировалось и свыклось.
Запах густого и плотного, как мясной бульон, пота, привычная анатомичность телодвижений, скованных теснотой, точно в бане – распаренные судороги сплетенных в узловатый канат тел, горячие и запашистые подмышки, частое дыхание. Крупные поры на коже. Волосатая рука лежала на голове Арины, сдержанная ухмылка раздвигала дряблые щеки, а щетинистые ноздри широко раздувались, хватая воздух. Ощущение механического, размазанного привычкой возбуждения мешалось с прогорклым чувством: клиент, похожий на стриженного кабанчика, затрясся и резко сжал волосы на затылке с такой силой, что они затрещали – острая боль цапнула Арину электрическим угрем. Кабанчик широко расставил ноги, а Калинина стояла перед ним на коленях, уперевшись взглядом в прыщ на внешней поверхности жирного бедра. Перевела глаза на комок черных волос из ануса – лохматый помазок щекотал постель.
Арина ощутила языком, как прохладная и липкая резина стала горячей, пульсирующей – щедро выплеснувшееся семя, схваченное резиной, расплылось на языке приторным комочком – она вытолкнула его изо рта, набухший от спермы презерватив повис перед ней обессиленной пиявкой.
Второй клиент – сын кабанчика – сзади: царапал лопатки шершавой ладонью – когда, наконец, и он отвалился на диван, Арина смогла разогнуть ноги и поднялась. Шмыгнула к туалету, схватила мыло с чужими женскими волосами и начала тщательно мыть руки, лицо, мазать «резиновый» язык пенистой рукой, после чего провела влажными салфетками между ног.
На босые ноги налипла пыль. Намочила полотенце под сильной струей горячей воды и отерла замерзшие подошвы, потом скомкала посеревший от грязи комок и бросила в угол. Пробежалась взглядом по четырем зубным щеткам в матовом стакане, пестрым и дружным, как радуга – фальшивая сплоченность щеток неприятно отозвалась внутри, вызвала отвращение.
Арина покосилась на заляпанное зубной пастой отражение в зеркале и торопливо отвела расширенные зрачки в сторону – не любила смотреть на себя сразу после «сеанса». Лицо казалось отравленным, чужим. Никелированная труба и две рубашки промелькнули в забрызганном мутными каплями отражении. Опустила глаза в черную воронку умывальника. Высморкалась и сплюнула. Не отрываясь от канализационной черноты, прихватила волосы заколкой. Вышла в коридор. Влезла в джинсы. Блузка, белая куртка с глубоким капюшоном, солнечные очки. Пересчитав деньги, взялась за холодную дверную ручку. В прихожей задержала взгляд на розовом трехколесном велосипеде и маленьких башмачках с желтыми звездочками.
Шагнула в грязный подъезд. Под ногами хрустнула разбитая лампочка. Исписанные стены, разрисованная дверь лифта – смутные контуры надписей-заклинаний, клинопись и фольклор спального района. Наощупь нашла рыхлую кнопку. Бледная окружность кнопки загорелась гвоздикой – зыркнула со стены звериным зрачком. Ржавый скрип. В полумрак пахучей площадки этажа ворвался желтушный, заляпанный свет лифта. Ступила на хлипкий пол – с неприязнью ощутила судороги старой, раскачивающейся кабинки. Нажала бесцветную кнопку первого этажа, уперлась спиной в лакированную обшивку стены, задрала голову. Мыслей не было. На матовой, желчной лампе – выжженные зажигалкой круги. Синий и черный маркер, на стенах выцарапанная ножом бессмыслица.
