Достала из сумочки фляжку с коньяком и сделала несколько жадных глотков. Горло обожгло. Пробрало, плечи передернуло. Лифт тряхнуло, он раззявил пасть, выплюнув Арину в гадюшник первого этажа. Молодая женщина с четырехмесячным сыном на руках ждала, когда лифт освободится, а замешкавшаяся Арина уставилась из-под черных очков на белоснежного, почти сахарного мальчика, укутанного пятнистым шарфом с далматинцами – розовые, блестящие от слюней губы пускали пузыри. При виде ребенка Калинина содрогнулась, обняла его глазами, но сразу же смутилась, поймав на себе неприязненный взгляд молодой матери, которая, судя по всему, приняла Арину за наркоманку, а может быть, за ту, кем она и является на самом деле. Солнечные очки и капюшон – действительно чрезмерная маскировка.
Чистота младенца ударила, как током. Арина торопливо вышла и болезненно поморщилась от подступившего к горлу комка. Зазубренные и смятые почтовые ящики хохотали женщине вслед, бросали в спину хлесткие номера квартир, презрительно свистели пыльными щелями и оторванными дверцами, кривлялись ржавыми пятнами, похожими на искаженные от смеха рты.
Спустилась по ступенькам, отирая щеки. Нажала кнопку, домофон издал писк, напомнивший тот звук, какой раздается на кассе в супермаркете, когда продавщица пробивает товар.
Арина сардонически усмехнулась.
Вышла на серую улицу: грязные автомобили, полиэтиленовое небо придавило, туго стянуло глаза. Контейнерная теснота. Мало воздуха. Слякоть. Бесцветность. Щетинистый огрызок горбатого алкаша, сидел на скамье, провожал взглядом. Перед носом пробежала дворняга, заглянула в капюшон Арины с ободранным добродушием и жалостливостью. Женщина задержалась на несколько секунд, уставилась в черноту плачущих собачьих глаз – жидкая шерсть, заляпанное в грязи местных луж брюхо, вкрадчивый хвост.
Засунула руки поглубже в карманы, зашелестела пропахшей сигаретами курткой в сторону метро – раздражение, вызванное детским велосипедом и зубными щетками, улеглось. Арина ощущала в себе сейчас обычное состояние тоскливого покоя и опустошения – после клиентов ей часто казалось: все это только что происходило не с ней самой, а с кем-то другим, потому что не могла все это делать та «я», та девочка с розовым кроликом на белоснежной подушке в уютной комнате с красивыми занавесками, девочка, зарывшая подле изогнутой сосны, растущей на берегу озера, коробку из-под монпансье с камешками змеевика и большими деревянными пуговицами, подаренными мамой – просто не могла и все тут – поэтому когда клиенты брали ее тело, часто говорила себе, что это не по-настоящему.
Подошла к перекрестку. Машины давили лужи и утюжили дорогу, издавая хищное шипение. Перед подземным переходом сидя спал попрошайка, подстеливший под себя листы сырого картона: сигарета за ухом, никотиновые, почти горчичные пальцы, кожа не лице – истрепанная мешковина. Привратник подземелья: не Цербер – оборванец: подстать преисподней и страж. Причмокивал, как лошадь, подрагивал хмельной, закопченной и обросшей физиономией. Перед ним на асфальте пыльная кепка-пролетарка с горстью монет.
Калинина шлепнула ладонью по заляпанной, прозрачной двери входа в метро, прошла сквозь распахнутый турникет – турникет злорадно подмигнул, гостеприимный, но готовый в любую секунду ударить. Толкающаяся, безвкусно одетая в серо-черные оттенки толпа – раздражительная и хмурая. Плотская вереница вспотевших тел – огрызаются, сопят, ненавидят. Перхотные затылки, небритые мужские шеи, прыщавые лица и тусклые глаза, равномерно распределяемые конвейером метрополитена по многочисленным станциям города – селекционируемая, инерционная масса. Торопливые вагонетки разносят рабов по рельсовой паутине во славу восьмичасового, пятидневного жертвоприношения. В безжизненных ладонях шелестят банкноты, обмененные на кровь: курсы валют разные – кровь одна – резус-фактор не имеет значения.
Из открывшихся дверей поезда высыпали расчлененные тела, горсти голов, человеческие пальцы, ботинки, сумки – валом, точно старые кнопки и пуговицы из разжатого кулака. Арина отстранилась от толпы и облокотилась на колонну, решив дождаться более свободного вагона. Сняла солнечные очки. Когда давка рассосалась, прошла дальше в глубь станции.
На деревянной скамье обессиливший старик с пустыми глазами и стертыми чертами, обменявший свою кровь на жалкие гроши и подачки государства. Засаленный ворот рубахи обхватил венозную шею из талого воска – казалось, если прижать старика к люминесцентным лампам на мраморном потолке, его черты растворятся накипью, улетучатся тополиным пухом, а части тела начнут разваливаться, как кусок вареного пластилина, и превратятся в густую жижу. Рядом приодетый юноша, судя по типично-претенциозным шмоткам из торгового центра: менеджер среднего звена.
«В старости будет тот же талый, безликий воск с венами – чуток поухожаннее, может».
