Он не страдал по поводу своей паршивости нисколько. Напротив, он гордился ею. Но иногда он все-таки думал: «А где же Родина?» (Почему-то ему казалось, что он обязан иметь Родину.) Что же получается, что я — урод — и не чувствую Родину? Родина в ГУМе, да, но где еще? А Москва, где для меня Москва? (Определение местонахождения идеи Москвы в Москве казалось ему задачей попроще.) На «психодроме»? В квартире Алейникова на улице Кривцова? На Пушкинской площади, где поганое здание кинотеатра «Россия» проглатывает статую Пушкина? Кто-то сказал ему, что статуя стоит не на ее исконном месте, но перенесена с другой стороны улицы Горького и что под статуей не лежит в земле гроб Пушкина. Условность! Подлог! Обман! Улицу Горького, оказывается, на самом деле звали Тверской. «Так нельзя!» — возмутился он. Была себе собака, и звали ее Леди, но новый хозяин-дурак вдруг переименовал ее в Жучку. Глупо и нехорошо. Имена — это сущность людей, животных и улиц. И Леди совсем не Жучка. Он сходил в Елисеевский гастроном, где хорошо пахло кофе и селедкой, и, оглядывая лепные сложные потолки, признал, что, может быть, миллионный эон, составляющий Родину, — это Елисеевский. Красивая Наташа Алейникова, яркогубая, в платке цветами, несомненно, была частью Родины и представляла ее выразительно, вся. (Включая испачканные трусики ее. Их поэту доводилось видеть в ванной на Кривцова, во время общекоммунальной жизни с Алейниковыми.) Центральный рынок на Цветном бульваре он признал частью Родины. Несмотря на недавний ремонт, в нем присутствовал тот же дух, что и в ГУМе, и старушки в платочках торговали тоскливыми мелочами русских равнин. «Литературную газету» на противоположной стороне Цветного и ее сотрудников он в Родину не принял. «ЛГ» могла быть частью любой другой родины, язык дела не менял. Залы некоторых московских кинотеатров без сомнения кричали: «Это отечественный кинотеатр!» Квас, ему показалось, имеет остро русский привкус. «Ну, это уж банально… — сказал он себе. — Приплюсуй еще лапти, дурак!» Однако, отыскав на Центральном рынке клюкву, он приплюсовал и развесистую к России. Вместе с большой кружкой, из которой могучий Серёжка Бродский пил кофе с молоком и какао. Почему? Сюрреалист, он согласно классическому сюрреалистскому методу извращал пропорции предметов, и кружка становилась больше Красной площади. И важнее новых московских окраин. Уж они-то, уставленные серыми параллелепипедами, никак, ни при каком угле зрения, и сколько ни втягивай воздух носом, не были Родиной. Русским духом от уродливых Медведковых, Профсоюзных и Новых Черемушек не пахло.
Анне он не сказал, что ищет дым отечества. Но стал искать его тихо, без суеты, между написанием стихов и пошивом брюк. В конце марта, после снегопада, он прошел, направляясь с Арбата, мимо Манежа к Кремлевской стене и, оглянувшись по сторонам… робко вошел в открытые ворота. И оказался в Кремле.
Кремль был холмистый. И не асфальтовый, но мощенный неудобными выпуклыми камнями. По улочкам Кремля пришлось взбираться, пыхтя, мимо высоких срезов сугробов. Самый нижний — ноябрьский — слой снега в сугробе превратился в желто-черный лед, и каждый слой отделялся от соседей черной чертою пыли. Очевидно, Москва успевала запылиться между снегопадами. Крупные милиционеры в тулупах и валенках похаживали у обочин, регулировали послушной толпой и многочисленными служебными автомобилями, разъезжающими по специальным кремлевским делам. «Взойдите на тротуар!» — грозно крикнул ему, соступившему из конкурентной ожесточенности толпы на свободное пространство проезжей части, милиционер. Вспомнив о своей нелегальной беспрописочности, поэт испугался и резво прыгнул на тротуар, обратно в стадо.
Прославленный колокол оказался похож на буддийскую ступу. Группа кремлевских чернорабочих заканчивала очищать антикварную вещь от последствий утреннего мокрого снегопада. Колокол не произвел на него впечатления. Он подумал, что в две смены смог бы вылить такой, естественно, при участии комплексной бригады цеха точного литья завода «Серп и Молот» в Харькове. Всех двадцати восьми человек во главе с бригадиром Бондаренко. Подумав о технических деталях, он решил, что пришлось бы привлечь еще и модельный участок — полсотни украинских молодиц. И поверхность была бы аккуратнее, ибо технология нынче другая. Он обошел колокол. Правильно, никогда не звонил, упал, сорвавшись во время водружения его на колокольню. Обсчитались в пропорциях. Поскольку, свалившись, колокол, без сомнения, раздавил немало народу, что, интересно, сделали с товарищем, ответственным за подъем? В наше время такого товарища посадили бы. В те времена ему, наверное, оттяпали бородатую голову недалеко отсюда — на Лобном месте. А если поднять его теперь? Ну, звонить он, положим, не будет. С такой щербатиной какие звуки. Ошибочка вышла. С запуском ракет и спутников не ошибаются. Научились подсчитывать.
