«Предатель Морозов! — подумал поэт зло. — Какой предатель!» Целый вечер Морозов раскалывал его: «Что ты думаешь о Володиных стихах, что ты думаешь на самом деле? Не то, что ты говоришь Володе, не желая его обидеть. Мне интересно сравнить твои мысли со своими… Нет, это останется между нами…» Они сидели в сырой квартирке, той самой, что смотрела единственным окном на окна кухни Берманов. Бородатый филолог, отпрыск старого московского рода, высокий и красивый Сашка пришел к нему с двумя бутылками вина, подготовился, хитрый негодяй, ко вбиванию клина между Алейниковым и другом его Лимоновым. За неделю до этого он дал жертве прочесть томик из сорока восьми стихотворений, написанных Алейниковым только что, во время последнего приступа вдохновения. Во времена приступов Алейников писал стихи как машина. Тексты были загадочны, как предсказания Дельфийского оракула… Вот и сравнили мысли, вот и позанимались литературоведением.
— Ты что, всерьез обиделся, Володя? Я сказал только, что, на мой взгляд, твой последний цикл менее удачен. Я лично люблю твои ранние стихи больше.
— Ты мог бы сказать мне то же самое, что и Морозову, но сказать в лицо. Что тебе не нравятся мои стихи!
Наш герой вздохнул и подумал, что вот так вот и теряют люди лучших друзей. Алейников требует от него ста процентов верности. Даже в мыслях он должен быть верен Алейникову.
— Ты сказал Сашке, что мои стихи — это произвольно разрезанный на куски, как колбаса, сказал ты, поток сознания. Что я не умею сделать стихотворение!
— Речь шла только о последнем цикле, о сорока восьми стихотворениях, Володя!
Раздосадованный, Эд делает несколько нервных пробежек по кушеровской жилплощади. Однако в ней особенно не разгуляешься.
— Володька, Лимоныч! Перестаньте заниматься хуйней! Будете выяснять отношения наедине. Не омуживайте нас. А Морозову надо пиздюлей ввалять, чтобы не занимался распространением заведомо ложных сведений, для распространения не предназначенных, и не ссорил гениальных поэтов. Бес какой! — Стесин считает, что богема должна быть сплоченной, как сицилийская мафия.
— То он на Лимоныча с ножом бросался, теперь между гениями яму роет.
— Сидит в Сашке бесовщина, ой, сидит! Много в нем дремучего, изуверского, от сектантов, от хлыстов, скопцов и иже… Несмотря на высшее образование и службу в комсомольском издательстве «Молодая гвардия», попахивает от него достоевщиной…
Ворошилов, кажется, доволен, что от Морозова попахивает достоевщиной. Он допивает портвейн и шумно втягивает воздух носом, как будто пробует, а не попахивает ли достоевщиной и квартира Кушера. Однако Ворошилов заметно сближается с Морозовым в последнее время. Тот купил у Ворошилова несколько гуашей. Недавно, посетив вместе с Алейниковым врага в его логове (такая же однокомнатная квартира, как у Алейникова, куплена Морозову и жене Аллочке родителями), Эд застал там чистого, розового после ванны уральского Игорёчка в носках с узорами, отдыхающего на диванчике с книгой.
— Ты, Эдька… — Алейников настиг его и у окна, куда он улизнул, воспользовавшись вмешательством друзей в начинающуюся ссору. — Я тебя люблю, Эдька, ты хороший парень и замечательный поэт, но я давно заметил, что ты… что ты себе на уме. Ты вроде и с нами, и поддаешь, как все, но ты никогда не доходишь до конца. Такое впечатление, что ты всегда держишься поближе к невидимой двери, через которую в случае чего сможешь немедленно свалить…
