— Я хочу тебе сказать, что ты подлец, Эдик! — прошептал Морозов. И переступил на алейниковском паркете, прошуршав валенками. — Ты низкий и подлый человек!
Физиономия Морозова, там, где она не была прикрыта черной бородой, сделалась белой. Слишком белой.
— Почему же это я подлый и низкий человек, Александр? Надеюсь, вы сможете объяснить мне почему. — Обвиненного в подлости беспокоил не столько текст обвинения, сколько физиономия Морозова: ее бледность и необъяснимое подергивание.
— Ты бросил в жену ножом, подлец. Ты мог убить Анну. Я слышал, как она плакала в ванной.
— Послушайте, князь Мышкин, какого хуя вы лезете не в свое дело? Знаете поговорку «Милые бранятся — только тешатся»? Мы как-нибудь обойдемся без Саши Морозова. К тому же, да будет вам известно, благородный князь, я метнул нож и вилку намеренно таким образом, чтобы они попали в стену, а не в физиономию Анны Моисеевны.
Он встал.
— Ты не выйдешь отсюда, пока не извинишься перед Анной публично. Сядь!
— Что? — Эд оторопело глядел на благородного наглеца. — Ты совсем помешался в своей «Молодой гвардии»?
— Сядь, не то я вынужден буду зарезать тебя! — Морозов запустил руку в карман и, невероятно, извлек ее тотчас, но сжатую в кулак. Из кулака с четким «клак!» выскочило внушительных размеров лезвие.
«Насилие?» Эд сел. Ему стало страшно. Опыт не совсем обычной жизни научил его, что такие вот пиздюки с дрожащими губами именно и опасны. Сунет тебе со страху лезвие в живот, и лежи, загибайся на алейниковской кухне. Причем после криворожского обеда наверняка загнешься — желудок и мелкие кишки полны сала, тушенки и овощных масс, туго набиты, как сосиски. Вспоротые ножом, мгновенно вывалят инфекционную пищу в кровь. Именно потому хороший командир не позволит солдатам жрать перед атакой. Хоть бы кто-нибудь вошел! Одинокий голос Алейникова, в своей обычной манере, то спускаясь до низкого шепота, то возвышаясь до вскрика, читал стихи. Хуй-то кто-нибудь осмелится выйти во время чтения Володькой стихов. Одному Славе Горбу прощаются такие путешествия. Все остальные обязаны благородно внимать. Нужно, однако, выбираться из истории и из кухни. «Влип! — подумал он. — Пусть бы зашел Горб. Горб, где ты?!»
— Ты же трус, Сашка! Ты ебаный вялый интеллигент. У тебя не хватит духу, — начал он издевательски. Думая в то же самое время: «А вдруг хватит?..»
— Ты забыл, что я уже убил человека? — сказал Сашка на удивление спокойным тоном.
И Эд вспомнил, похолодев спиной, что да, этот тип, еще несовершеннолетним, еще учась в школе, убил человека. Это, конечно, был несчастный случай, и по малолетству велосипедиста Морозова, сбившего прохожего таким неудачным образом, что тот ударился затылком о край тротуара и умер, не приходя в сознание, оправдали. Однако Сашка своеобразно переварил эту историю — он верит в некую мистическую связь между ним, Морозовым, и смертью. Верит в то, что он выбран был и будет выбираем впоследствии в качестве слепого оружия судьбою. Дабы нанести удар по тому или иному смертному. «Хуевые, хуевейшие мои дела», — подумал Эд, вспомнив Сашкины, казавшиеся ему в свое время претенциозными, рассуждения по поводу «Морозова-убийцы». Вспоминая свои беседы со следователем, Сашка часто сравнивал их с беседами следователя Порфирия Петровича и Родиона Раскольникова. «Он заражен чувством собственного гипертрофированного значения! Он мегаломаниак! — понял Эд с ужасом. — Псих. Чокнутый».
Послышались шаги, и за матовым стеклом кухонной двери обозначился силуэт. Повернулась ручка двери.
— Можно?
В образовавшуюся щель вошла любопытная физиономия Басиловой. Морозов, как ребенок, пойманный на краже монет из материнской сумки, вздрогнул и спрятал нож за спину.
— Что вы тут делаете? Целуетесь, что ли? Где у него кофе, у Алейникова? Я хочу сделать себе кофе.
Эд нашел на полке пачку кофе и помог его приготовить. Благословляя страсть ночной моли к кофе. Днем Басилова обычно спала и лишь с наступлением темноты пробуждалась к жизни и начинала поглощать кофе. Приготовив кофе, он обнял Басилову за меховые штаны, достигающие талии, и выскользнул с нею из кухни. Когда долго еще остававшийся на кухне Морозов наконец вернулся в компанию и занял свое место за столом, Эд встал.
— Прошу всеобщего внимания! — И, выждав, пока народ перестал смеяться, толкаться и галдеть, объявил: — Десять минут тому назад на кухне Александр Морозов угрожал мне ножом. Я требую, чтобы он объяснился!
— Но почему? Что случилось? — воскликнула Наташа Алейникова. — Саша, почему?
Морозов молчал и водил пальцем по краю тарелки.
— Пусть он вам объяснит почему, — сказал Эд. — И, объяснившись, уйдет. Это, разумеется, твоя квартира, Володя, — обратился он к Алейникову, — но если он не уйдет, уйду я!
В этом заявлении, Эд сам понимал, прозвучала изрядная доля демагогии, и оно напоминало шантаж, но после унижения, которому он подвергся на кухне, ему захотелось продемонстрировать свою силу.
— Сашка? Эдька! — Поставленный перед выбором, претившим его натуре, Алейников желал, чтобы друзья примирились. — Это правда, Саша?
