— Правда, Володя… — пробормотал Морозов подавленно.
— Пусть он уходит, Володя, или уйду я! — Эд встал, сердитый.
— Саша, уйди, пожалуйста… — смущенно попросил Алейников.
Бородач встал и молча, по лицу его текли слезы, вышел в прихожую. Сорвал ватник с крюка и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
— Мне жалко его… — сказала Наташа Алейникова. — Но откуда он взял нож, Эдька?
— Тоже хороший человек, приходит в гости к другу с ножом. — Слава Горб грубо зевнул и потер шею. Он ревновал Алейникова к Морозову.
— И мне жаль Сашку, — сказала Анна.
— А ты побеги, пожалей его. Он не успел далеко уйти, — предложил Эд, злой.
— Достоевщина, — сказала Басилова. — Интенсивно живете, ребята! У меня подобной силы страсть в последний раз вызвали три стула эпохи императора Павла. Гляжу, лежат в мусоре, голубчики. У меня даже температура повысилась…
Когда первые теплые ветры из Средней советской Азии пробили холодные толщи сибирского воздуха, следуя пути монгольских завоевателей через Рязань, прибыли к Москве и отправились блуждать по улицам и переулкам; с появлением первых веточек вербы и первых фиалок семинары при ЦДЛ стали агонизировать. То вдруг все комнаты Дома в очередной понедельник оказывались нужны для проведения бог знает какой важной всесоюзной конференции, то семинарский понедельник совпадал со днем второстепенного советского праздника… Короче говоря, и идиоту стало ясно, что их скоро закроют. Страна уже крепко спала, и старики могли наконец избавиться от докучной обязанности пасти молодое племя. Зачем? Перед тем как закрыть их навсегда (осторожные бюрократы избегают определенных слов «нет», «закрыть», «навсегда»), их собрали на общее, «последнее перед летними каникулами», было им сказано, занятие всех трех семинаров. Им даже отвели для этого каминную комнату ЦДЛ.
На этом собрании наш герой, успешно дебютировавший в роли потемкинского матроса, вскричавшего «Черви в борще, братцы!», выступил с позиции архиреакционной, прямо противоположной потемкинскому крику. Дело в том, что юноши, собравшиеся в каминной, показали себя вдруг натурами грубыми и нечуткими… Капель, почки, тучки, запахи просыхающего под солнцем асфальта обманули бдительность молодежи. Они поверили, глупцы, что до сих пор еще что-то происходит, не услышали, что страна уже храпит во все носы, что вопреки сезонной мини-революции в природе культурная революция в стране давно закончилась. Юношам всегда хочется быть Робеспьерами (хотя бы в искусстве), но нужно же иметь чувство времени, не так ли? И места…
Страсти разрывали каминную. Среди наиболее активных ораторов выделялись вдохновенный блондин из семинара Давида Самойлова и уже знакомый нам насмешливый парень, похожий на поставленные торчком ножницы, близкий к смогистам Николай Шпигов, он же Щербинский. Оба призывали к более или менее завуалированной культурной революции. Блондин прокричал о неотложной необходимости создания неподцензурного молодежного журнала и сел. Вернее, обрушился, ибо вдохновенные блондины не садятся, но обрушиваются.
— Зачем вам новый журнал? Печатайтесь в «Юности»! Разве «Юность» не молодежный журнал? — вскричал с места секретарь комсомольской организации Союза писателей, потрепанный жизнью тип в сером костюме.
Каминная отреагировала дружным хохотом.
— Средний возраст авторов «Юности» — пятьдесят лет, — выкрикнул скандинавский бородач Пахомов.
— И все же «Юность» напечатала Губанова. Разве не так? — вступился за «Юность» руководитель семинара Самойлов.
— Одно стихотворение, и то крошечное. Расщедрились. — Ринго Старр — Лён брезгливо поморщился. — Вы защищаете «Юность», потому что журнал печатает вас. Нам, здесь собравшимся, негде печататься! — И Ринго поправил темные очки.
— Дайте нам журнал! Вы, старики, заправляете всем! Дайте нам журнал, если хотите, чтоб мы сидели тихо.
Вдохновенный блондин, сидевший рядом с неприятным Батшевым, который что-то быстро записывал в блокнот, вскочил. Покраснел. Сел.
— Погодите, вы тоже будете в свой черед заправлять всем! — сказал усатый морж — поэт Юрий Левитанский. Кажется, его пригласил Самойлов.
— Сколько же годить? Ждать, как Тарковский, шестидесяти лет, чтобы выпустить первый сборник стихов? Вы, старики, убиваете наше поколение! — вскричал Шпигов-Щербинский.
— Боритесь за себя, юноши! Что же вы бурчите, и только. И, побурчав, расходитесь. За свои убеждения нужно бороться! Ни я, ни Давид Самойлов не можем дать вам журнал, вы обращаетесь не по адресу. Идите, стучитесь в комитет по печати…
