Так может завершить круг, не коптить небо? Да, но ведь море ещё более старое, а живёт? Хотя и из него жизнь постепенно уходит – рыбы не стало, крабы ушли. Одни мидии, медузы, да водоросли скользкие остались. Может и море о том же думает?
Так размышлял старый капитан. И не просто размышлял, а по капитанской привычке готовил решение. Его осенила идея: море для него – самая что ни есть, родная стихия. Вот пусть оно и поможет принять решение. Старик разделся, вошел в воду и поплыл в сторону горизонта. Как в далёкой юности он плавал с пацанами. Решил так: он будет плыть, пока полностью не выложит свои силы. И, если не сможет вернуться – так тому и быть. Богу будет угодно – вернётся. Через не могу, как это неоднократно случалось в его жизни.
Плыть пришлось долго, прежде, чем он почувствовал, – силы на исходе. Руки отказывались грести. Постепенно вошел в состояние, когда мозг перестал понимать – где он и что с ним. Возможно, он неоднократно терял сознание. Он должен был утонуть, но не утонул. Мышцы продолжали машинально работать и поддерживать плавучесть тела. Когда мозг вновь включался, он обнаруживал, что продолжает плыть. Приходил в себя и вновь давал себе команду – вперёд. Сколько продолжался этот адский заплыв, он не имел никакого представления. Мышцы словно окаменели, а мозг смирился с постоянной мышечной болью. Наконец, он окончательно потерял сознание…
Старика нашли утром следующего дня на песчаном берегу. За две мили от того места, откуда им был взят старт смертельного заплыва. По-видимому, его тело само совершило спасительный разворот или волны сами развернули его в сторону берега, в один из моментов, когда его сознание не руководило телом. Старик дышал, но был очень плох.
На удивление врачей, старик выжил. Когда он окончательно пришёл в себя, подумал: а ведь его тело оказалось мудрее головы. Оно дало знать, что он еще крепкий старик и рано ему так наплевательски относиться к своей жизни. И было почему-то стыдно, и он никому не рассказал, зачем пустился в этот дурацкий заплыв – мол, просто решил тряхнуть стариной, проверить свои силы. И ещё ему подумалось: надо бы поискать старых друзей, пригласить в гости. Не мешало бы в клуб наведаться. А то ведь забудут его «старые пираты». Старый капитан осмотрел свой капитанский китель – как всегда, он выглядел безукоризненно.
Теперь, когда я бываю в Одессе, то в день отъезда, перед тем, как прибыть на вокзал, совершаю, ставший традиционным, прощальный маршрут. Начинается он на углу Преображенской и Дерибасовской – там, где в советское время располагался центральный гастроном (№1). По Дерибасовской следую до Ришельевской, по пути – на углу Екатерининской забегаю в кондитерский, где прихватываю бутылку одесского коньяка («Киев», «Одесса» или «Десна» – в порядке убывания стоимости). Дохожу до поворота к оперному театру и, обойдя его справа, выхожу к элегантному воздушному зданию купеческой биржи на Приморском бульваре. Отмечаю: памятник Александру Сергеевичу на месте, пушка – тоже. Далее – вдоль Приморского к Дюку (памятнику де-Ришелье. Дюк в переводе – герцог). Вид у Дюка явно растерянный, его взгляд, устремлённый вниз на ступени Потемкинской (бывшей Бульварной) лестницы, как бы говорит:
– Братцы–матросики, верните недостающее. Было 200 ступеней, теперь – вот, глядите – 192. Когда уволокли, не заметил?
Прощальный взгляд на море. Оцениваю чистоту горизонта. Чистый горизонт, прозрачный воздух – хорошая примета к дороге. От Дюка мой путь лежит к возрожденному памятнику Екатерине II и далее вновь выхожу на угол Екатерининской и Дерибасовской (раньше здесь располагалось весьма популярное кафе «Алые паруса»). На этом месте первая часть моего маршрута заканчивается. Ловлю «бомбилу» и – вперед. Нет, не на вокзал – на Привоз. Это также входит в ритуал – посетить Привоз и «затариться» в дорогу одесскими деликатесами. Вспоминаю В. Катаева: «Он привозил из Одессы в подарок копченую скумбрию, маринованную брынзу в стеклянной банке с водой… Он кричал, что это лучшая еда в мире, пища богов!» М. Жванецкого: «А какая колбаса была! А хлеб! А бублики!.. Возьмешь его – он пахнет на весь квартал… Внешний вид еды еще можно восстановить по фотографиям, но вкус – только через художественную литературу». Это все про Привоз!
Захожу в мясомолочный корпус. Иду по рядам, одновременно ухватываю короткие характерные диалоги:
– Почем ваши яйца?
– Это куриные.
– Куриные? Похоже, что вы держите голубей.
– Посмотрите на этого умника! Ты, что – может, прямо из Австралии? Так наши куры не брали обязательств нести яйца вместо страусов.
А вот и брынза.
– Почем брынза? Она свежая?
– Сегодняшняя. Только что «с Колосовки». – В разговор вклинивается соседка: