Погребение займет много времени, которого у них нет, но законы дороги непреложны. Арко кивнул, опуская глаза. Остывал…
– Теан, я… я не хотел этого говорить, я не знаю, что…
– Ничего, это бывает. Ты устал, – рассеянно ответил волшебник, на ходу вытаскивая курительную трубку. Двинулся к лошадям – те волновались, всхрапывали, чуя запах смерти.
Он сделал несколько шагов и замер, всей душой ощутив, как с новой силой взволновалась, вспенилась кругом магия. Дрогнуло пространство. Сольгре пошатнулся и схватился за сердце; ночной лес выцвел, а потом вовсе растаял, уступив место черному провалу, в самом центре которого волшебник различил человеческий силуэт. Он не мог видеть лица, он только чувствовал, как душу этого человека, – впрочем, человека ли? – находившегося, наверно, за сотни аттов отсюда, выворачивает от боли и собственной неподъемной мощи. На разрыв, на излом… С такой болью, с таким отчаянием и яростью невозможно ни жить, ни оставаться человеком. А при такой магической силе – огромной, всеобъемлющей, такой, от которой трещит по швам ткань бытия, – едва ли можно найти сочетание опасней.
Сольгре еще успел подумать, что если этот маг, чья душа сейчас корчится и бьется, Эйверик Феникс, то прав был Отступник: континенту не выстоять. И прав был покойный Сивер, взяв с Сольгре ту страшную клятву.
Где-то на грани слышимости звучал испуганный, исполненный непонимания голос, повторявший его имя…
– Теан?! Ты ранен? Что с тобой?! Теан, пожалуйста! Сольгре!
Он хотел бы ответить, но не мог: поляна у дороги и потухший костер остались бесконечно далеко, а сам он теперь был здесь, в абсолютной, непроглядной бездне.
Изломанная фигура вдалеке полыхнула огненным контуром. Ткань мироздания дрогнула в последний раз, натянулась, как поднятый на ветру стяг, и лопнула. А из провала хлынуло что-то огромное, чуждое этому миру…
И стало совсем темно.
Все, что Рик успел, прежде чем память и магия вцепились в глотку, – это сделать несколько шагов и толкнуть дверь храма, которую по традиции не запирали никогда. Как он ввалился внутрь, Жаворонок уже не запомнил. С телом что-то творилось, огонь то окутывал пальцы, то снова исчезал, и ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то его увидел. Впрочем, эта мысль – проклятье, да любые хоть сколь-нибудь связные мысли! – звучала все тише и глуше. Преступник почти уже не замечал огненных вспышек между пальцами и почти перестал придавать им какое-то значение. Гораздо страшнее было другое…
Больше не имена, услышанные от подпивших приверженцев старой империи, не картинки со страниц старого дневника – люди, живые люди.
Пока – живые.
